беспрекословно же выполняя все те истинно всевластные сталинские указания, фактически сходу снести буквально все, что могло бы несколько приостановить блицкриг в том вовсе так безапелляционно шапкозакидательском его начале.
Немцы, своих солдат вполне однозначно точно бы пожалели – не стали бы они их по-сталински бросать своими бренными телами до чего только наспех затыкать огневые точки противника.
201
Сталин же мыслил более чем исключительно так непреклонно иначе…
Он-то во всех своих расчетливых помыслах совершенно и близко никого и никогда вовсе-то не жалел.
Уж как есть все его к солдатской жизни исключительно скотское отношение было им еще и впрямь вполне наглядно проявлено, когда он свою армию на финские минные поля на самый спешный прорыв слепою массой бросал!
Там-то имел место сколь хитроумный и коварный обманный маневр.
Ну а как раз потому и надобно было, в то еще самое время разве что только грядущему генералиссимусу очень так даже весьма долгое топтание на одном, собственно, месте при самой великой скученности всех тех, до чего еще огромных своих сил.
Поскольку ему и впрямь надо было изумительно же верно тогда доказать, что вот ведь оно значиться как…
Никак не иначе, а с тех самых царских времен японской войны ничего и никак в России явно уж вовсе так не переменилось.
Да только все те немыслимо дикие и ничем невосполнимые напрасные потери!
Однако товарищу Сталину, чтобы разве что время подольше бы растянуть, совсем никого было, и близко не в едином глазу нисколько не жаль.
Ему в тот самый момент было разве что надобно все то полное бессилие Красной армии красочно и зримо более чем наглядно весьма достоверно разом отобразить.
И вот оно, тому самое надежное свидетельство со стороны Сергея Снегова и, кстати, как раз, именно по этому самому поводу.
А взято оно из его «Норильских рассказов».
«У меня спрашивай, а не сводку! – закричал он, уже не сдерживая голоса. — И слушай, что тебе скажу я! Их наступает много дивизий, целая армия – они гибнут, нельзя же так, атаковать эти линии в лоб, без подготовки, а их посылают атаковать! Разве я допустил бы это? Но я тут, а не там, я ничего не могу сделать, лучше уж меня расстреляли бы, чем знать, что они погибают оттого, что я не с ними, а на этих проклятых нарах!
Он снова глухо зарыдал. На этот раз и Провоторов заговорил не сразу, а когда он заговорил, я понял по его изменившемуся голосу, что и он страдает, может быть, не меньше Бушлова. – Успокойся! – повторил он. – Нужно немедленно что-то предпринять.
Завтра напишешь новое заявление на имя Сталина, другое – Ворошилову, третье – Молотову. Я передам их знакомому летчику, он доставит без промедления в Москву. Не может быть, чтобы там, в конце концов, не взялись за ум! Не враги же они своему народу! Ну, ошиблись, ну, перезверствовали – пора, пора поворачивать, пока не съели подлинные враги!»
И далее там же:
«Бушлов? Видный работник Генштаба, знаток линии Маннергейма. Наши дивизии рвутся сейчас через цепи крепостей вслепую, не знают даже, обо что разбивают лбы… Нелегко ему, бедному… Всем нам нелегко, Сережа.
Провоторов накинул на себя бушлат, закрыл глаза и вытянулся на нарах.
Он спал или притворялся, что спит. Я думал о нем и о Бушлове. Я понимал теперь, почему тот так страстно твердил, что ему легче быть расстрелянным без вины, чем это предписанное насилием мирное нынешнее существование…»
И вот еще:
«Что еще добавить к этому невеселому рассказу? Дней через десять Бушлов исчез из барака. Ходили слухи, что его отправили в Москву, чуть ли не специальный самолет пригоняли для этого. Еще через полгода, когда ввели генеральские звания, я увидел в „«Правде“ » его фотографию: среди прочих генерал-майоров и он глядел на меня угрюмо и настороженно. На этот раз он был гладко выбрит».
202
То есть, разве что лишь когда исключительно всерьез разом возникли все те, до чего же существенные и нисколько никем заранее абсолютно непредвиденные трудности и довелось главному палачу вспомнить про того самого ведущего в стране специалиста…
Ну, а пока суд да дело, не очень уж к спеху кому-либо на деле нужного человека было вполне ведь возможно безо всякого зазрения совести совершенно как есть запросто гноить в грязи, превратив талантливого полководца в полудохлую клячу.
А никак уж иначе то и быть не могло в той самой многострадальной стране с совершенно обессмыслившимися тупыми болванами в ее чрезвычайно так корыстолюбиво идейном руководстве.
И надо бы более чем прямо так разом заметить, что вот довольно многие из ее мнимых властителей были исключительно гениальны в одних лишь своих чрезвычайно изощренных интригах.
Ну, а по-настоящему тогда всем правила одна лишь та общая, вооруженная до самых зубов красным знаменем, сколь еще необычайно же восторженная коллективная безответственность.
Причем времена подчас меняются, а нравы – нисколько нет.
Всякое советское начальство было весьма вдумчиво же заинтересовано как раз именно в том самым незыблемом и своевременном продолжении всех тех старых «добрых» традиций…
203
Все ее «благие деятели» вполне наглядно являли собой, исключительно же карикатурное перевоплощение всех тех некогда ведь вдоволь имевшихся в русской истории лютых бояр со всей их азиатской алчностью до всего земного, корыстолюбием и самой крайней чувственной ненасытностью.
А это и есть тот доподлинно верный портрет довольно-то многих сталинских выдвиженцев, сколь неспешно заполнивших буквально все высвободившиеся места, так или иначе оставшиеся после тех прежних, ярых и вовсе-то никак неподкупных, аскетичных фанатиков ленинских времен.
Да только начинали они свою жизнь подчас с самой той до чего непролазной нищеты и более чем суровой обездоленности.
Ну а как раз потому и оказались они во многом явно лютее тех еще прежних осанистых господ.
Причем то было вполне однозначно считай что в их духе – создать в облике Сталина эдакого всесильного кровавого вампира.
Он ведь был, в сущности, сразу всем, и одновременно с этим был он и близко как есть явно уж совсем так абсолютно никем.
И абсолютно любые его вроде бы на редкость единоличные решения были тайным коллегиальным решением всех.
Ну а потому и единственной его привилегией было казнить и миловать, всякого того, кого ему самому то будет угодно по лично своему самому на то явному своеволию и весьма вот обезличено царственному своенравию.
Но то лирика, а жестокая проза жизни выглядела тогда, собственно, уж именно так, что не очень-то доверяли большевики свои бесценные жизни русским штыкам.
204
Сталин предпочитал охранять свой бесценный покой при помощи одних тех еще минных полей, которые, как известно, никаких политических убеждений вовсе вот не придерживаются, а кроме того, им абсолютно все равно, кого это им и когда убивать.
Но лучше бы не было для всей Советской власти, нежели чем, собственно, загодя подготовить к тому условия, дабы уходить стало бы именно некуда, раз кругом одни свои.
Ну а именно тогда и наступила бы счастливая эпоха для всей той чрезвычайно разношерстной большевистской мрази, вылезшей, как известно, в князи из сущей грязи.
205
Да только совсем уж ничего и близко не вышло из всей той исключительно ведь браво задуманной прогулки до города Берлина.
Поскольку Гитлер в самый распоследний момент вдруг взял, да опомнился и нанес вероломный упреждающий удар.
А армия у Советского Союза всегда была исключительно так отменной, да и воевать она очень даже вполне толково умела.
Японцы всю ту войну до чего и впрямь-то боялись к нам и нос свой сунуть, раз уж слишком хорошо они по нему получили при Халхин-Голе, а как раз-таки это и дозволило огромный отток войск из Сибири на германский фронт.
А потому и вовсе незачем без устали ругать Красную армию, ее надо бы, наоборот, во всю мощь пропагандистской глотки безмерно восхвалять и боготворить.
И уж поболее всего за тот ее великий подвиг, благодаря которому русский человек никак не оказался набитым чучелом в музее навеки всех и вся победившего нацизма!
206
Ведь при подобном до чего крайне бедовом руководстве закончить войну в Берлине смогла бы одна разве что российская армия!
Никакая другая армия мира и близко не смогла бы при подобных настолько критических для нее условиях, хоть сколько-то еще верно оказаться полностью уж до конца отмобилизованной и исключительно боеспособной.
И победила бы она фашизм, по меньшей мере, до чего явно несколько ранее, кабы не те сколь еще вдоволь мешающие ей в том сугубо внешние обстоятельства.
Ну а главным и наиболее наихудшим фактором тут непременно являлось то самое именно вот ее же наивысшее командно-административное руководство.
Причем вполне однозначно тут имеется в виду лишь та его часть, что была исключительно напрямую назначена во многом уж как раз именно той воинственно невежественной политической властью.
Так еще и главное все это делалось единственное ради того, дабы всех сразу в армии «стращать и не пущать».
207
И это ведь именно данному дьявольскому церберу в облике человеческом, понимаешь ли, все те наиболее «первостепенные задачи» и было уж по-житейски проще всего решать именно при помощи невообразимо грубого человеческого фактора.
Вот, к примеру, на деле близится тот самый необычайно долгожданный конец войны, скоро людям разом идти каждому по своим домам – так нет же – надо бы непросто всею силой взять оплот фашизма Берлин.
Раз кое-кому уж обязательно надо было сходу еще приурочить это светлое историческое событие к великому празднику 1 мая.
Впереди Зееловские высоты, но то сущая ерунда, «враг будет разбит – победа будет за нами», ну а каковой это будет достигнуто ценой вовсе никого за сердце и близко никак тогда явно не трогало.
Главный восторг был в весьма своевременном взятии города, а людские жертвы были всего лишь мелкой пылью, разлетающейся во все стороны от легкого дуновения сурового ветра эпохи.
«Люди были и ушли, а достижения они на века и тысячелетия» и было наиболее главным лозунгом господ большевиков.
И чисто подобным образом вся та псевдогероическая братия саму уж себя под видом многомиллионного народа сколь еще весьма словоохотно превозносящая…
До чего же откровенно праздновала бал в те вовсе так совсем непроницаемо свинцово-черные времена культа чудовищно хищной личности.
А все те откровенно простые люди, как ведь были они пылью так именно ею, затем и остались.
Ну а именно потому и весь тот всецело безликий урон день за днем наносимый врагом самым различным частям наших войск всему тому советскому истеблишменту был и близко не более сам по себе интересен, нежели чем убой мясного скота.
Причем недели тогда сливались в месяцы, а потом перерастали в долгие военные годы, а нечто подобное и тянулось столь бесконечно длинной вереницей мелких и больших сражений.
И продолжалось оно именно таким ведь образом считай, что с первого и до последнего дня той войны.
А то немыслимо страшное и трагичное время 1941 – это и есть именно та наиболее драматическая страница всей нашей истории, когда доблестная Красная армия разом уж получила беспрецедентно прямой и неожиданный удар в лоб.
Ну а вслед затем
