ссылки на ссылки. Мнимые зеркала цивилизации, как наследники призрачных царств культуры.
Мне по самой природе чужд какой-либо коллективизм. Я нахожусь в героической среде, - прошу прощения, любезный читатель, за оговорку, - в среде героев, как литературных персонажей. Эта среда глубоко чужда мне, ибо она природы сотворенной, нежели я, имеющий природу творящую. Но мой автор не ищет во мне своего собеседника; ему нужен слуга, бесспорный исполнитель его творческой воли. Такими он создал по писательскому обыкновению действующих лиц своих произведений. Это его послушные творения. Я же непослушный деятель, который желает быть со-творцом. В этом смысле я своего рода твореборец, если можно так выразиться. Ну, не могу я сказать, что мой автор есть бог для меня. Он создал меня по ошибке; я ошибка творения. Он создал меня из себя. Но из меня получилось не то, что он вложил в меня, не то, что он задумал. Он вложил в меня мысль. Но я не стал отражением его мысли, авторского замысла. Я не есть воплощение его мысли. Уже в самом замысле автор обманулся, принял меня за другого, а свое другое Я. Однако я стал не авторским alter ego, а ego другого. Так и Люцифер был Я другого, а не другим Я бога. Поэтому он и стал богоборцем; Люцифер боролся с ложным образом самого себя в представлении бога. На человеке эта чуждость Люцифера богу и проявилась. Бог, наконец, увидел, понял, что он выдавал желаемое за действительное. Люцифер своим негативным отношением к человеку, как творению бога не из себя в качестве чистого бытия, а из не-бытия, из ничего, показал, что бог ошибся на его счет, что он не то, что сам не безгрешен, но не безошибочен. Потому Люцифер есть иллюзия бога, его идеализация, идиллия. И в этом качестве он есть дьявол, иной, чем бог, и его противник – сатана. В лживом лице дьявола само бытие, сама реальность может ошибаться. Люцифер есть свидетельство и свидетель того что бог думает о себе лучше, чем он сам есть. Люцифер есть самообман бога. Представление бога себя хуже его самого.
Когда бог разоблачил с помощью человека самообман, тогда он перестал представлять себя собственными творениями. Теперь бог и ангел не есть одно и то же. Ангел есть дух не в абсолютном смысле, а только в относительном смысле, в отношении к богу. Таковым он перестал быть в отношении к миру и человеку, как творениям бога. В результате, как бог, так и ангел стали безвидными, невидимыми. В раю они имели вид. Вне рая они его потеряли для человека, для которого мир перестал быть раем. Причина кроется в том, что бог обманулся не только с Люцифером, но и с Адамом, с человеком, сделав его двусмысленным после второго творения, разделения с Евой. Творение разделением с Евой отдалило человека от бога.
Что же меня отдалило от моего автора? То, что он замкнулся в себе, в своем бессознательном. Одиночество сделало меня мыслящим. Экзистенциальный страх, ужас заброшенности творцом своего творения на слепую волю судьбы возбудил во мне сопротивление творческому беспорядку, пробудил во мне мысль. Это была моя реакция на непроизвольность, принудительную данность марионетки, мой произвол. Таков мой неслучайный случай. Пробудившись от сна безмыслия, я стал Я, стал свободным в мысли. Я не задумка автора, не только его необдуманное творение, я равным образом самотворение, тем более, что мое существование есть существование в мысли, в зачатии, в замысле. Это уже замысел не автора, но героя, который перестал быть просто марионеткой, мертвой и тупой куклой.
Вот почему моя мысль есть не отражение мысли автора, но это отражение стало для меня культурным материалом конструктивного, но не технического, строительства образа самого себя, преображения из героя в творца. Я стал учиться сам на ошибках автора. Это сократило мне опыт собственной жизни. Мой век короток, - он ограничен временем сочинения романа, в котором я представляю героя. Закончив роман, когда автор еще раз вернется к нему? Возможно, он продолжит его, если вы, милостивый читатель, прочтете его и посоветуете всем своим близким, друзьям и знакомым прочитать тоже, что сделает автора популярным в ваше среде и, может быть, заставит его написать продолжение. Так, своим массовым чтением, вы воскресите меня. Ну, почему бы вам не сделать мне приятное и не побудить автора в будущем подготовить почву для моего появления.
Я, как варвар, думаю сам. В этом смысле я абориген текста. Но я питаюсь его соками и поэтому рефлексирую на то, какую роль играю. В этом я цивилизованное существо, настоящий европеец. Быть героем авторитетно. Но мой авторитет дутый, придуманный автором. Я наивен в мысли, но не в слове, - в слове я сентиментален. Слово для меня играет роль чувства. В нем я узнаю не себя, но автора. Я знаю то, что ему надо от меня. Ему надо, чтобы я был любовником Марии. Но как я могу чувствовать любовь к кукле, к дереву? От нее у меня все слово, весь мой термин в занозах. Слово ранит меня. Во мне логос расходится, как мысль, с самим собой, как словом. От их трения рождается мое мучительное самосознание. Я надеюсь рано или поздно они притрутся и не будут больше вызывать у меня боль. Наверное, снимет боль Мария, приняв на себя роль слова. Но для этого она должна понять меня, чтобы моя мысль нашла себя в ней, как в адекватном слове. Таким образом, я разбужу ее сознание и полюблю.
Недавно я стал невольным свидетелем беседы моего автора по телефону с его коллегой, - видимо, не скажу, мыслящим, но умным человеком, интеллигентом поповского звания. Интересно, чтобы заниматься духовной работой, необходимо быть лицом духовного звания, церковного сана? Наверное, такой вопрос не может не задать человек из народа, когда слышит, как культурные люди ведут беседы о «высоких материях». По мнению простолюдина, они так выражаются, то есть, матерятся?
Так вот этот умник заговорил о том, что у него нет алиби в бытии, упомянув Михаила Бахтина. Я потом, когда автор отключился, порылся в его памяти, чтобы узнать кто такой этот хрен. Оказалось, что это философствующий буквоед, известный литературовед. Кстати, он что-то там писал про автора и героя. Я почитал в сознании автора про это. Но либо Бахтин написал какую-то муть, либо автор так понял этого авторитета, имя и слова которого интеллигенты произносят с таким придыханием в голосе, что того и гляди тотчас кончат от нервного возбуждения (это наше все, как Пушкин). Дело в том, что как только я копнул сознание автора на предмет этого субчика, так из его головы полезли взволнованные голоса, как тараканы из-под плинтуса. Из сообщений призраков я понял только то, что герой есть сущая данность автора самому себе, как заданию, которое он морально обязан сделать. У самого автора нет алиби в бытии до тех пор, пока он не оправдается перед читателем своим творением. Нет алиби в бытии? Но как же быть со свидетелем, с совестью, с тем, что сидит в тебе? Он - твое алиби. Без тебя нет и его. Но если это так, то и у него нет алиби в существовании, помимо тебя.
Эти бестолковые интеллигенты всегда не к месту со своим умом. Вот они скажут что-нибудь умное и замолчат, чтобы дать понять: знай наших! Или еще того хлеще, - продолжают умничать. Да, ты подожди, остановись, не умничай, прекрати делиться тем, на что натаскали тебя, - подумай, что сказал. Важнее, что сказалось. Эти духовники, духоборы, как подвид крохоборов, любят выносить за скобки, трансцендировать то, о чем и, главное, что следует подумать. И в самом деле глупо полагать себя виноватым, нуждающимся в оправдании, тем паче, если тебе нет никакого оправдания.
Как будто можно спрятаться за этим частоколом трескучих фраз умников от того, что неизбежно раздавит любого в этой поганой жизни. Что за фанаберия такая?
Когда люди говорят, что человек – разумное существо то обычно имеют в виду, что он умный и знающий. При этом они думают, что думают, а раз так, то подразумевают при таком раскладе, анализе, что человек – мыслящий. А я говорю вам, дорогие товарищи-читатели, что это не обычно так, а необычно, и есть чудо, то есть, не естественно, а сверхъестественно для человека не как существа мысли, а существа чувства, душевного существа. Это они думают, что думают, а на самом деле думают впустую, формально, по правилам. Они делают только вид, что думают, по инерции, по привычке к повторению того же самого, которое называют «бытием». В этом смысле они действительно демонстрируют то, что мышление тождественно бытию. Однако это не само бытие, а быт. Они же есть не мыслящие, а бытовые, глупые существа. Следовательно, люди только думают, что думают. Они не думают, но знают то, что им подсказали чувства, интуиция. Таким путем, методом у них появляется опыт, но опыт не ума, а чувств, душевный опыт, основанный, настоянный на физических, материальных чувствах.
Так мой автор наделил меня, как говорящую куклу, теми чувствами, точнее, их имитацией и симуляцией, которыми обладает мужчина. Для него я есть мужское тело, болванка мужчины (болван), у которой есть в распоряжении Мария, как уже не болван, а болванка женщины, придуманное тело женщины. В этом качестве Мария должна, не может не вызывать у меня мужской интерес. Оно и понятно, почему мужчине надо от женщины только это. Удовлетворив естественный, мужской интерес, он забывает о ее существовании. Но женщине этого мало, потому что она ждет от мужчины признания того, что она тоже человек, а тем более личность.
Ну, что вы, женщины, хотите от мужчины?! Мужчина уверен только в том, что он, как мужчина, человек. Вы же – женщина. Неужели вы не знаете, что далеко не любой мужчина еще человек. Если он человек, а не зверь или скотина, то, удовлетворив свое нехитрое, животное чувство, увидит в женщине не только женщину и признает в ней, нет, не мужчину, а человека в виде женщины. Вот тогда он заведет с ней душевный разговор, не ограничившись одним соблазном. Понятное дело, и вы, как грешница, соблазняете его, но ради выживания рода, отдавая себе отчет, но больше в силу женской, то есть, чувственной, животной интуиции, которая свойственна обычным женщинам, предчувствуя, что мужчина, как обычно бывает, поматросит и «бросит вас с приплодом в пучину вод», как выразился классик, «житейского моря».
Это я понимаю, но не передним местом, как жлоб, как животное, как скотина, а сознанием, как мыслящее, сознательное существо. У меня нет ни переднего места, ни заднего места. Это только декорация, которую выдумал, соорудил автор из подручного, буквального материала языка. Я – риторический герой. Но и у меня есть сознание, ибо во мне живет идея героя, которая является мыслью. Это героическая мысль. Когда автор спит или находится в обычном, бессознательном, бытовом сознании, чтобы что-нибудь урвать от жизни, например, рукопись продать, употребить положенную стопку, схватить за жопу симпатичную женщину (заметьте, любезный читатель, схватить ее за симпатичную жопу) и тому подобное, тогда я работаю, ночи не сплю, - все думаю и думаю, какой я умный, вернее, мыслящий. Это я так шучу, чтобы вас развеселить, несчастный читатель, ибо человеческая жизнь – это такая скучная история, которая неисчислимое число раз все повторяется и повторяется, правда, на
