но повязаны крепкой мужской дружбой, тоже нередко внешне беспричинно агрессивны, но за этой агрессивностью точно также кроется поиск союзников и прощупывание возможного противника. В чернокожих жителях США точно также говорит бойцовский дух их предков – зулусов, масаев, туарегов, тоже веками воевавших сначала друг с другом, потом – с европейскими и арабскими колонизаторами, потом ведших борьбу за выживание на плантациях белых рабовладельцев юга США, а затем уже в Штатах, охваченных расизмом – Штатах эпохи табличек «Только для белых», ку-клукс-клана и суда Линча. Жизнь в войне точно также пестовала из них в первую очередь воинов – в ущерб другим талантам. И в итоге как у нас, так и у них генофонд воинов, генофонд людей, больше приученных держать в руках оружие, слишком сильно вытеснил генофонд учёных, творцов и производителей – среди тех представителей «звёздно-полосатой» державы, что вошли в историю, в основном преобладали носители белого цвета кожи. Всему миру известны боксёры Майк Тайсон и Мохаммед Али, борцы за права чернокожих Мартин Лютер Кинг и Нельсон Мандела, но много ли без Интернета вы назовёте чернокожих учёных, инженеров, изобретателей?..
Таким образом, типаж воина, всеми силами вынужденно как можно более широко насаждавшийся в народе, служил неоценимую службу в одном, но неизбежно вредил в другом – из генофонда нации постепенно вымывался менталитет создателя, производителя, хозяйственника. Вот объективная причина того, что столь ярко блиставшая на полях сражений Россия веками далеко не столь сильна была в экономике, в производстве – однако была ещё и субъективная. Огромные территории, богатые ресурсами, присоединённые в конце концов Сибирь и Дальний Восток с их несметными богатствами дали возможность промышленникам сколачивать баснословные состояния на поставках сырья, не утруждаясь его переработкой во что-то большее. Стоит открыть источники по экономической истории России XIX - начала ХХ столетия (период наивысшего подъёма российской дореволюционной экономики) – и в первую очередь они приведут данные об огромных объёмах производившейся продукции в угольной, металлургической, лесодобывающей промышленностях (а по добыче нефти Россия уже тогда занимала первое место в мире) – т.е. в отраслях, занимавшихся именно добычей сырья, которое легко можно было пустить на экспорт, сразу получив за это немалые средства. В то же самое время Европа, каковую Природа уже не столь щедро одарила ресурсами, не могла себе позволить существовать исключительно таким вот экспортом нефти, руд, древесины и прочего, и европейцам не оставалось ничего другого, как параллельно развивать также производство и конечных изделий. К чести стран Запада надо сказать, что многие виды готовой продукции, производимой ими, были довольно высокого качества и ценились по всему миру – в том числе и в России. И поскольку российских богатств было вдоволь, а купить сработанное за рубежом было, естественно, проще, чем производить самому – предпочтение товарам из-за рубежа в ущерб отечественному производителю всё больше становилось в России нормой жизни. Такое положение вещей вполне устраивало и российских промышленников-сырьевиков: не надо было вкладываться в собственное производство, и европейские страны, которые таким раскладом одним выстрелом убивали сразу двух зайцев. Во-первых, они неплохо наживались на поставках массы готовых товаров в Россию, а во-вторых – засилье импорта неизбежно тормозило, удушало в России своё собственное производство аналогичных товаров, потенциально способное стать мощным конкурентом европейской промышленности. Вот, кстати, почему царь Пётр, поездив по Европе, просто пришёл в ужас от осознания того, насколько технически Россия времён династии Романовых отстала от Германии, Великобритании, Франции, Голландии и других стран и по возвращении с головой бросился создавать у себя на родине все, подобные европейским, производства, какие только смог. Знаменитая «голландская болезнь», известная ещё как эффект Гронингена, при которой основная масса инвестиций идёт именно в сырьевой сектор в ущерб остальным, в царской России проявилась ярче всех. При всём гигантском развитии добывающей промышленности доля того же российского машиностроения в общемировом за всю историю царской России ни разу не превысила 7 процентов – и это в государстве, занимавшем одну седьмую часть суши и обладавшем природными богатствами, коих не было больше ни у кого в мире! Слишком огромные, слишком несметные, казавшиеся бесконечными российские ресурсы породили главного врага любой экономики – расточительство. Промышленники-сырьевики – предтечи сегодняшних олигархов – легко нажив огромные состояния, готовы были быстрее «спустить» их в бесконечных кутежах, потратить на бесполезные предметы роскоши, на ненужные им дворцы и сады, нежели вложить в дальнейшее производство из добытого сырья уже готовых изделий. И в результате богатейшей стране на планете понадобились немалые вливания иностранного капитала, чтобы к началу ХХ столетия по объёмам производства готовых изделий выйти хотя бы на 5(!) место в мире. Иностранные дипломаты, изначально у себя на родине готовившиеся в качестве агентов влияния, всячески убеждали российскую элиту в том, что нет никакой нужды тратить столько сил и средств на развитие собственных производств, что всё необходимое всегда можно купить за рубежом – и, что самое главное, не стоит спешить с внедрением в жизнь всего нового, созданного талантливыми учёными и конструкторами. Это ведь всегда затратно, а вот принесёт ли ожидаемый эффект – ещё вопрос, при том, что и дешёвой рабочей силы на предприятиях вполне вдоволь, и созданное предыдущими поколениями вроде как исправно ещё работает. В результате многие великие открытия и изобретения, способные принести немалую отдачу и в производстве, и в нашей посведневной жизни, оказывались в России невостребованы и закономерно «уплывали» за рубеж.[/justify]
[justify] Так в итоге была бездарно отправлена в утиль знаменитая паровая машина Ивана Ползунова, первый образец которой он создал гораздо раньше англичанина Джеймса Уатта – и в результате Великобритания, а не Россия, захватила лидерство в машиностроении, положив начало промышленной революции в Европе. Забыла Россия имя и Александра Попова, сконструировавшего первый радиоаппарат и совершившего первую радиопередачу за два года до Гильермо Маркони. Остались в забвении Иосиф Тимченко, на два года раньше братьев Люмьер продемонстрировавший в действии первый в истории киноаппарат, Александр Лодыгин, электрические лампы накаливания которого освещали Санкт-Петербург за шесть лет до открытия аналогичных ламп Томасом Эдисоном, Фёдор Пироцкий, пустивший по рельсам всё той же Северной столицы первый электротрамвай за год до того, как то же самое проделали братья Сименс в Берлине. Не получил в своё время признания и первый гусеничный трактор, созданный Фёдором Блиновым в 1897 году – трактора в России «пошли в массы» только с наступлением 1920-х годов, когда первенство по их производству прочно заняли американцы. А Андрей Нартов изобрёл токарно-винторезный станок аж за 80 лет до того, как то же самое сконструировал британец Генри Модсли. Вот далеко не полный список изобретений, которые, вкупе со множеством других, все вместе, могли бы к 1917 году сделать Россию не просто ведущей державой – мировым лидером в экономике, бесспорным примером для подражания для остальных на всеобщем пути к высшей цивилизации, однако царские правительства предпочли обойти их своим вниманием.
И ведь не только в изобретениях, в новых технологиях на производствах хроническое отставание царской России проявилось во всей своей красе. Страдали и образование, и участь, выпадавшая на долю села, и то, в каком положении оказались заводские работяги. Как я уже писал, первый российский университет открылся только в 1755 году благодаря упорным стараниям пришлого таланта Михаила Ломоносова – вопрос о том, когда бы такой университет вообще появился в России, не решись любознательный отпрыск поморских рыбаков покинуть родную Архангельскую губернию и прийти в совершенно незнакомую ему Москву, где ему всего пришлось добиваться практически с нуля, на пустом месте, до сих пор остаётся открытым. Это при том, что в Европе к тому времени подобные заведения существовали уже несколько столетий: знаменитые Оксфордский и Кембриджский университеты в Великобритании, Базельский в Швейцарии, Сорбонна в Париже и прочие. Однако немалая польза от этого достижения тоже была лишь временной: если при жизни Ломоносова университет был открыт практически для всех, то после его смерти в вуз стали принимать в основном детей дворян, закрыв дорогу к образованию многим талантливым отпрыскам простолюдинов. Школьным образованием в России «…в 1914 году… было охвачено лишь 30% детей от 8 до 11 лет (в городах – 46,6%, в сельской местности – 28,3%). Из взрослых, особенно крестьян, многие оставались неграмотными. В 1913 году грамотностью могло похвастаться лишь около 40% населения России, в некоторых регионах и того меньше…» (Skillbox. Media., «10 фактов о школах в дореволюционной России»). Рубит нелицеприятную для монархистов «правду-матку» и «Википедия»: «…К 1914 году на 1000 человек от общего числа населения учащихся приходилось: в России 59, в Австрии – 143, в Великобритании – 152, в Германии – 175, в США – 213, во Франции – 148, в Японии – 146 человек…» («Википедия», раздел «Образование в Российской империи»). Крепостная зависимость на селе в 1861 году была отменена лишь де-юре – де-факто в виде выкупных платежей за землю она сохранялась вплость до 1917 года, а жесточайшая эксплуатация рабочих российских предприятий превосходила даже ужасы описанных ещё Диккенсом европейских работных домов. «…Рабочие и прислуга являлись беднейшими слоями населения страны… ниже доходы были только у бродяг, нищих, богомолок и т.п… исследователь рабочего вопроса Дементьев Е.М. сообщает следующие данные: в 1880-х годах заработная плата рабочего в Московской губернии составляла 11 руб. 89 коп., а, например, английского – 26 руб. 64 коп…» (Regnum.ru., «Условия жизни рабочих в Российской империи»). «…большая часть денег (у рабочих) уходила на питание и проживание – до 70%, ещё часть – свыше 10% - на штрафы. Заработная плата выдавалась с перебоями – через месяц или вообще по праздникам. Заработки не достигали прожиточного минимума, что можно было компенсировать только сверхурочной работой. При этом продолжительность рабочего дня по установленным законам была 11,5 часа…» (Vatnikstan.ru., «Рабочий класс на пороге ХХ века…») Не менее безрадостную картину описывает и экономист, будущий чден-корреспондент АН СССР Пажитнов К.А. в своей книге «Положение рабочего класса в России», вышедшей в 1908 году: «…На фабриках и заводах с посменной работой самым распространённым был 12-часовой рабочий день. Иногда этот рабочий день был непрерывным – это удобно для рабочего, но не для фабриканта, потому что к концу смены рабочий уставал, вырабатывал меньше
