в виду исключительной общей его явной бессмысленности.
Да вот между тем на войне обсуждать приказы начальства было и близко-то никак уж попросту явно так не положено.
И все это не какие-то до чего еще вовсе так никчемные слова, раз так оно, им на редкость наглядное подтверждение со стороны знатного фронтовика Кондратьева Вячеслава Леонидовича «Искупить кровью»:
«Вот и листовку порвал лишь потому, что сказал ему Мачихин: «Другие-то пойдут». И выходит, одно их держит, совесть, совестно оставлять других в беде, а самому спастись. И сказал Мачихин:
– Разорвал? Есть в тебе, значит, совесть. Есть…
– У нас-то есть… Вот и поляжем все. А комбат вернется к своей бабе, ополовинит бутылку и нас даже не помянет. Обидно. Мы за свою совесть смерть примем, а бессовестные орденов нахватают, чинов, жить будут да еще хвастать, что они войну выиграли».
83
И уж скольких бесправных героев этакие нисколько не рваные в клочья угрызениями совести каратели за один тот исключительно ведь непреклонно суровый отказ от весьма расторопного выполнения и впрямь-таки на редкость безумно беспринципного своего приказа на том самом месте, перед строем, всем-то другим на заметку тогда расстреляли?
Чуть ли вот не был совсем так непоправимо расстрелян лучший ас авиации Покрышкин, которого немцы боялись впрямь, словно черта.
Трибунал в 1942 мог означать одну лишь совершенно неотвратимую и немедленную смерть или почти ту же верную смерть в качестве простого рядового какого-нибудь штрафбата.
А между тем как раз-таки нечто подобное и было среди тех вещей, чем люди, последовательно уничтожавшие настоящих героев после войны в том-то самом своем узком кругу уж до чего всячески так отчаянно затем ведь как есть на редкость гордились.
И главное до чего откровенно при всем том они сколь явственно при всем том распухали от всей той непомерной важности и необычайно суровой более чем невообразимой же своей значимости в деле достижения общей победы.
А все дело тут было разве что в том, что всяким тем еще дуракам всегда было надо как-никак, а весьма уж незамедлительно найти кого-либо совсем так безупречно же крайнего, а на эту роль лучше всего непременно подходят как раз-таки люди выдающегося ума и чистой и высокой совести.
Да и сама обстановка к тому во всем непременно всеми силами разом как-никак, а явно обязывает…
Как говорится, надобно было хоть сколько-то весьма доверительно отчитаться о незапланированной сдаче стратегически важного рубежа.
Причем расстреляют при этом как раз того, кто до чего настойчиво и вкрадчиво втолковывал вечно пьяным бездарям про то, что нахрапом и наобум действовать было и близко-то совершенно нельзя.
То есть, тем самым наиболее крайним при всяком подобном раскладе явно окажется именно тот, кто и впрямь мог бы затем после войны в той действительно достойной армии на своих плечах носить большие звезды, честно же добытые пролитою кровью подлинных и настоящих врагов.
Ну а в той еще атмосфере чересчур бестолковой и бешеной спешки никто ведь к подобным людям и близко прислушиваться вовсе не станет.
Ну а посему вместо продуманного и более чем успешного сдерживания, всею должною мощью столь откровенно так нагло же прущего фашистского агрессора всенепременно и выйдет, то самое безудержно позорное отступление, более чем справедливо прозванное в народе «драпом».
84
Причем само ведь дело тут было никак не иначе, а разве что в том, что над всем и вся богоподобно главенствующее командование армиями, сколь явно тогда досталось как раз-таки тем неуравновешенным невеждам, идеологически верно выдержанным пролетариям с партбилетами и одной на всех крайне так вяло задействованной мозговой извилиной.
Да и то она им как раз для того и была всецело нужна, дабы золоченная генеральская фуражка у них не дай-то Бог, при случае в жирную грязь никак так вовсе совсем так еще ненароком с их головы не свалилась.
И это разве что коли бы вся та Красная армия и впрямь была, да и затем до чего незыблемо бы оставалась все той же, как она есть более чем безупречно царской…
Нет, это разве что при подобных как есть значительно лучших обстоятельствах во всех штабных ее блиндажах, пожалуй, сумели бы куда поболее так значительно вернее оценивать ум, честь и совесть всей той своей совсем так сугубо (не показно) а вполне апатично относящейся ко всяческому вселенскому счастью извечно сонной эпохи…
И это разве что при подобном раскладе командование войсками сколь достойно как раз-таки и состояло бы именно из тех людей, что со своею светлой головою неукоснительно и здраво день и ночь до чего бдительно дружат.
Ну а как раз чисто потому и на этот мир они вполне трезвыми глазами по тем сколь так суровым военным будням более чем неотступно и зрело годами со всем тем острейшим умом беспрестанно глядят действительно как есть стараясь узреть наиболее верный путь к победе над проклятым врагом.
85
Однако в той еще весьма же доблестной советской армии таких ребят, как есть, попросту сколь еще быстро возьмут на самую суровую заметку…
Ну а вскоре и к стенке их безо всякого должного разбора сколь еще плотно припрут, или как раз около нее сходу так и поставят, коли та самая явная нужда в том и вправду возникнет того наиболее крайнего спешно и вовсе-то безутешно, более чем сходу разом сыскать.
Раз при той самой безнадежно чуждой всему разумному окаянной власти кровавых деспотов большевиков оно было и близко так нисколько не то, как оно доселе происходило при том ныне-то полностью бывшем проклятущем царском режиме.
Это ведь разве что только тогда и можно было и вправду на деле запросто ваньку валять и со своим начальством сдуру по полчаса (безо всяких неминуемых последствий) бойко и смело сколько душе угодно вволю напререкаться.
Нет, тут уж все те никак не в меру настойчивые и безрассудно крикливые пререкания были, пожалуй, куда значительно пострашнее, нежели чем вражеская пуля, которая иногда могла быть и на излете…
И во все те и поныне проклятые времена Второй мировой войны именно при данных обстоятельствах и было начисто так понапрасну лишено своей жизни великое множество истинно храбрых людей.
Ну а всякая та еще штабная сволочь широко же праздновала затем победы, обильно омытые никак ничьей для них людской кровью…
И все это при том, что тех бесконечных людских потерь могло уж оказаться сколь заметно более чем явно поменьше.
Ну так как раз о том и речь, что при том самом вполне разумном ведении военных действий в сырую землю могли вовсе вот безвозвратно залечь в пятеро меньше наших бойцов.
Причем те многие и многие миллионы людей полегли на полях сражений разве что из-за совсем безнадежно же протухшего эгоистической спесью желания высшего штабного начальства до чего бы поскорее так радостно отрапортовать о взятии чего-то более чем многозначительно нового.
И уж, ясное дело, тем наиболее главным движущим стимулом к действию для тех еще чинуш, что и впрямь по самые уши увязли в паутине срочных депеш и директив было только лишь именно сходу действительно получить в свое весьма чуткое, совсем так никак не оглохшее от бесконечных разрывов ухо…
А именно то исключительно же полнейшее ходом всех тех дел умиленное удовлетворение из той самой до чего еще издали протянутой под лютым огнем противника телефонной трубки.
86
И ведь ради чисто своего немыслимо единоличного блага ничего того солдатского им и близко было никак вовсе не жаль.
Причем надо бы снова и снова вот детально так сколь сходу незамедлительно подметить, что все это было на редкость старательно автором подчерпнуто из изумительно же бесподобных творений человека, на всю его жизнь раз и навсегда опаленного той великой войной.
Василь Быков, «Его батальон».
«Хотя бы уж план, а то… В шесть тридцать атака. Почему в шесть тридцать? Только-только рассветает. Что не сделано за ночь, уже не сделаешь – некогда. И люди не отдохнут, как следует. В шесть надо уже завтраком накормить. Ни доразведать, ни осмотреться… Но им же надо до полудня об исполнении доложить. Чтобы успели их продвижение в суточную сводку включить. Потому и эта спешка».
Так-то оно так!
Однако есть между тем и тот весьма горький вопрос.
Могло ли вообще чего-либо подобное хоть как-то же на деле случиться, в том самом случае коли всеми теми наиболее главными в армии, точно, как и прежде вовсе незыблемо бы оставались именно те суровые военачальники, что ею руководили еще во времена Гражданской войны?
Да и после ее кадры неизменно пополнялись людьми весьма так достойными и славными.
Однако в том до чего безумно проклятом 1937 году на самый верх разом полезла всякая людская слизь, несущая на острие пера смерть всем тем, кто хоть сколько-то осмеливался в ее присутствии ощетиниваться никак нездравым и в тех условиях нисколько ведь вовсе неразумным же неповиновением.
Эти воины новой диалектически всепобеждающей правды заранее зачитывали приговоры, строча доносы на всех тех более чем наспех их барской воле более чем уж мигом слепо не подчиненных.
Причем то было отныне никак неважно относилось ли это к каким-либо низшим или значительно высшим чем они сами чинам в армии.
То есть, и то считай поболее значительно высшее звание тут ни от чего явно, что никак тогда явно совсем не спасало.
И это само время в ту пору было как раз считай уж именно таковое, что уж буквально всякому принципиально убогому уму-разуму и впрямь-то в заду тогда зачесалось, что было сил наспех вскарабкаться по служебной лестнице на самый верх, дабы оттуда, смачно жуя семечки, поплевать бы на головы всех низших чинов.
Да уж именно тех до чего мелких для них людишек, что со всеми потрохами им вот безгранично были отныне всячески так полностью переподчинены.
Ну а исключительно потому вовсе так неотъемлемо и пребывали все те военные люди во все те крайне тяжкие годы войны как раз под чьей-то невероятно огромной и властной бездушно невежественной же пятой всех тех проклятых бездарей и неучей.
То есть, фактически всякий, кто был действительно занят той чисто профессиональной, воинской деятельностью тогда ведь и оказался чем-то навроде пешки, поскольку главными фигурами были те люди, в чьи функции входило разве что лишь сколь еще грозно во весь голос рычать и почем зря материться.
Причем эти подчас даже и не злые люди оказались на самой так вершине могучей армии именно после того, как почти весь цвет ее прежних кадров был считай почти начисто ликвидирован, причем зачастую уж чисто физически.
Ну а до всего того беспримерного «мирного разгрома» всего вот наивысшего воинского звена довольно-таки многие военные, хотя и были взращены в стране начисто лишенной всего ее прежнего сердца и совести…
Однако для всего того истинного же остова вооруженных сил общемировой советской республики они бы товарищу Сталину никак ни за что и близко так не могли еще разом ни с какой стороны и вправду сгодиться.
Раз всему их сознанию были никак не в едином глазу вовсе-то недоступны все те, до чего всесильные рамки буквально вездесущей идеологии, что бесподобно же ласково разом оправдывала буквально любые выверты невероятно зловещей диктаторской мысли.
А именно
