крайне досадных поражений.
Да и вообще тупая и надменная суровость безо всякого знания и должного образования совершенно так неизменно творит одну лишь разруху в рядах, и попросту сходу же сеет панику, а в том числе и посреди всей иерархии командного состава.
Причем все те положительные стороны безмерной стойкости и мужества, были, как правило, только лишь разве что вопреки всему тому героически истерическому, по-людоедски бесшабашно трусливому (безо всяких кавычек) общему настрою…
Везде, где царствовала воинственная сила бездушно серой партократии, попросту никак не было хоть какого-либо места ни малейшему здравому смыслу.
И это как раз-таки серая рать сталинских дуболомов сходу была вовсе так до безумия взбешена из-за буквально любого для них совсем беспричинно же промедления со всяческим, тем или иным их единственно верным планом самых вот безупречно незамедлительных действий.
Причем уж снова бы надо весьма самоуверенно еще и еще сходу так повторить.
Чего это тут только поделаешь коли как правило, речь тут действительно шла разве что о тех чисто дьявольски же безумных выступлениях в том самом, неимоверно могучем порыве всею массой людской до чего еще неотложно только вперед и вперед.
Причем до чего резво бежать в ту сколь еще безнадежно зачастую захлебывающуюся слепую атаку вполне полагалось, никак ни о чем не дай-то Бог уж на ходу нисколько так не раздумывая…
Ну, а только лишь чем-то наихудшим было бы сколь громко начать весьма ведь безрассудно же рассуждать надо ли это делать или может вот вовсе и нет.
Причем сама же причина всему тому было вполне же предельно так более чем безупречно ясна.
Политически, верно, подкованные и по-собачьи верные своей идее большевики совсем никогда и никому не прощали даже и самой малой попытки чего-либо вдумчиво и делово обсуждать в своем, так сказать до чего непосредственно прямом их присутствии.
Ну а также всему их пролетарскому духу сколь отчаянно претила сама мысль о том, что кто-либо тут никак несвоевременно собирается чего-либо там размусоливать.
Да и вообще совсем так напрасно изыскивать время, дабы весьма многое верно уж здраво взвесить и обдумать.
Да только те еще главные большевики во всем этом сходу так видели самую явную сдачу позиций, и все это когда подлый враг так и прет на нас словно тать.
Да и вообще, чего тут не говори, а для безропотно подчиненных большевистским стратегам прямых (не политических) военачальников нечто подобное было чем-либо навроде заигрывания с разъяренным быком при помощи всем небезызвестного куска красной ткани.
А между тем та чисто былинная смелость подобных бравых наскоков на врага довольно-то строго объяснялась разве что невообразимо бездушной имперской тупостью, как и тем еще весьма осоловелым же безразличием к судьбам тех или иных ничего и близко ведь явно незначащих для данной власти людей.
В тех до чего просторных кулуарах партийных советов фронтов, беспрестанно уж денно и нощно только и велась самая лютая борьба.
Причем она там велась никак не с вероломным врагом, что был где-то там, за линией фронта, а с врагом внутренним, весьма своенравно умничающим, а как раз потому и нуждающимся в девяти граммах свинца, как в том самом истинно наилучшем от всего сразу успокоительном лекарстве.
Один сущий вред, неся, административно-командная система родину грудью нисколько так явно не защищала, а разве что пуще прежнего на редкость блистательно оберегала она свое собственное место во всей государственной иерархии ото всех тех, хоть сколько-то возможных же посягательств со стороны всяческого никак так неблагоразумно проявленного здравого смысла.
Да вот, однако, для кое-кого именно те безупречно «бравые усилия» данной братии и были тем всецело же многое разом решающим фактором в деле и впрямь сколь еще безукоризненного отстаивания до самой последней капли крови буквально каждой пяди советской земли.
А точно так в том числе и тот беззаветно ратный труд всего «советского» народа в тылу тоже как-никак, а более чем беззаконно и по сей день приписывается разве что, тем неимоверно доблестным усилиям всем нам от века попросту уж до чего беспроглядно, считай навечно родной коммунистической партии.
А между тем вовсе не в каких-либо крайне суровых репрессиях тут все было дело.
Нет, речь тогда только и шла об одной той исключительно наивысшей сознательности, нисколько не доступной для досужего понимания со стороны людей, что никак неспособны оторвать свой обвислый зад от стула без прямой угрозы увольнения с той самой ими столь горячо же любимой бюрократической должности.
А впрочем, продолжим вот далее по заданной теме.
8
Конечно, и на Урале тогда тоже более чем непременно имелись кое-какие производства военного типа, но в основной своей массе цеха эвакуированных заводов возводили в те страшные времена под беспрестанно моросящим осенним дождем и в самую лютую стужу…
Однако для тех крайне нерадивых чинуш, что совсем неистово поднаторели разве что в том еще осатанелом горлопанстве любого героизма всегда было мало, да только и впрямь вовсе-то уж на редкость совсем так беспочвенно мало.
Раз им-то на деле было потребно, как есть абсолютно так все, пусть даже и самое именно что попросту никак невозможное!!!
Они весьма воинственно отдавали устные и вполне безапелляционные приказы, а их самое неукоснительное выполнение не просто вменялось всем им подчиненным разом в обязанность.
Нет, нечто подобное фактически сколь еще яростно насаждалось как нечто, что будет незамедлительно же занесено острейшим дамокловым мечом над чьей-то явно совсем так на редкость пустой головой…
И все это исключительно лишь потому, что эти крайне невежественные люди всех тех других считали уж только как есть явно тупее самих-то себя.
Отъявленные невежды сколь бездушно же отдавали безумной глупости приказы, а их самое незамедлительное невыполнение было до чего уж сходу на деле чревато именно той вовсе ведь неминуемой смертью для всех тех и без того безмерно ретивых их подчиненных.
Но есть явная разница, как говориться, «у кого чего болит тот про то и говорит».
И если те настоящие люди говорили о том, что надо бы всеми силами держаться и не дать врагу пройти вперед, то подлые трусы так и, заходясь в приступе чудовищной истерии, только лишь и требовали, и требовали от своих войск незамедлительно вытеснить подлого врага за все пределы своего чисто так единоличного владычества.
Партийная, а в то самое время сугубо же сталинская братия как раз и состояла именно из тех весьма ведь отвратительно мерзких холуев.
Ну а тем уж и впрямь вполне довелось на редкость основательно раздобреть от вездесущих фимиамов, что тогдашняя над всем и вся правящая элита столь ответственно воздавала разве что уж сама ведь только лично себе.
И вот те тысячекратно треклятые бонзы без тени стеснения до самой так последней же нитки фактически обирали свой и без того совершенно нищий советский народ.
Их главной целью было одно лишь самое неизменное процветание чисто своего всех и вся сколь еще доблестно победившего класса, а тех остальных они считали исключительно за бесправных рабов задача, которых только лишь была и будет, строить же и строить новые египетские пирамиды…
И для них, как и понятно воля фараона была чисто во всем до конца явно превыше всего.
И главное, до чего еще расторопно, эти людишки, никак так, не мешкая разом, старались чисто вприпрыжку, как можно быстрее на тот самый верх сходу же доложить о том исключительно так безупречном, да и ясное дело, самом вот вовсе безропотном выполнении всех своих исключительно так самодурских требований и всевластных командных распоряжений…
Поскольку для них-то самих в том и было заключено то самое предельно простое, как и на редкость, прилежное старание.
Ну так мало того по их крайне заносчивому мнению чему-либо подобному в принципе и должно было разом осуществляться чисто под их безо всякой тени сомнения за все и вся безупречно ответственном наимудрейшем верховном руководстве.
А между тем все это к общей победе не имело ровным счетом совсем же никакого хоть сколько-то существенного отношения.
СССР победил в той войне не благодаря праведно руководящей роли партии, а только лишь вопреки всем ее волеизлияниям и намерениям.
Но при этом опять же, всякое беспардонное очернение ныне будто бы полностью минувшего прошлого ни в какие планы автора нисколько не входит.
Нет, ему разве что только и хочется показать саму суть той войны, как и чудовищно же недостойные средства, при помощи которых некогда была напрочь-то вырвана с мясом, а не здравым умом вполне завоевана – вся эта апофеозно-официальная победа.
9
Говоря про то сколь откровенно же грубо и на самую прямоту, весь тот официально признанный подход к войне – это одна кроваво красная самореклама членов военных советов, всегда добропорядочно державшихся от линии фронта на некотором отдалении (не ближе 5 километров), по свидетельству Виктора Некрасова в его повести «По обе стороны стены».
Вот они его слова.
«У тов. Брежнева очень убедительно об этом сказано. И о том, что они, политработники, всегда на два шага впереди нас были, рядовых офицеров. А я, дурак, думал, что километров за пять от передовой… Виноват. Каюсь. Было бы время, переписал бы „«В окопах Сталинграда“. ». А может, еще и успею».
10
И ведь при всем том и близко не было в речах «борзописцев дорогого и всеми нами на редкость искренне со всем тем сколь еще только пылким же сердцем, на самые небеса превозносимого генсека» ничего такого, собственно, нового.
Французские историки, некогда уж значительно ранее тоже всецело проявили самый максимум смекалки, как и здравого околонаучного смысла, дабы задолго до всех тех «златоглавых академиков Анфиловых» буквально в той же благочинной манере весьма ведь безупречно обелить крайне однобоко великий военный гений огненосца стратега Наполеона.
Современным услужливым переиначивателям всемогуще светлого прошлого было с кого себе брать достойный пример для самого так заискивающе бравого подражания, раз их сознание и впрямь-то было до чего еще явно ослеплено чьим-то сколь исключительно неземным же величием.
Вот как беспристрастно и здраво описывает всемирно известный писатель граф Лев Николаевич Толстой все эти их потуги как следует натянуть бы «парчу исторической правды» на тот, несомненно, злой гений Наполеона в его бессмертном романе «Война и мир»:
«И, наконец, последний отъезд великого императора от геройской армии представляется нам, историками, как что-то великое и гениальное. Даже этот последний поступок бегства, на языке человеческом называемый последней степенью подлости, которой учится стыдиться каждый ребенок, и этот поступок на языке историков получает оправдание. Тогда, когда уже невозможно дальше растянуть столь эластичные нити исторических рассуждений, когда действие уже явно противно тому, что все человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величии. Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного. Для великого – нет дурного.
