Находка
– Разрази меня гром! Неверов, ты? Сколько лет, сколько зим!– восклицает Марк Грабовский, и тянет гостя за руку в сени. – Проходи, Булат, милости прошу! Только бардак у меня… Вчера, понимаешь, старье привез, не отсортировал еще!
Они прошли в кухню. Неверов, шедший впереди, остановился – ему загородил путь самовар с трубой набекрень. Всплеснув руками, Грабовский бросился к самовару, но в порыве неуклюжести, спровоцированном похмельем, опрокинул его, и страшный грохот сотряс затхлый воздух жилища. Сей миг, откуда-то сверху слетел кот и, прострелив Неверова дикими сверкнувшими глазами, вылетел вон…
– Ох, ох, – поднял самовар Грабовский и, поставив его на стол, оглянулся, устремив на гостя налитые кровью глаза с безуминкой. – «Капрызин и сыновья», Самоварыч-то! Расстрелян большевиками, – указал он на дырку в стенке самовара, где был выгравирован герб Российской империи. – Но если его залудить, да запаять, этот генерал еще послужит во славу отечества!
– А генерал-то, видать, со спесцой! – бросил Неверов и, перешагнув самоварную трубу, отлетевшую в проход, вошел в комнату, больше похожую на магазин, торгующий подержанными вещами, чем на жилье.
Поспешно боком проскользнув перед Неверовым, Грабовский метнулся к вольтеровскому креслу, заваленному книгами.
– Присаживайся! – пробормотал он, быстро переложив книги в потрепанных корешках на ломберный стол. – А я щас чайку соображу…- он замялся, вспомнив, что чая нет. – Или как?
– Не суетись, Самуилыч, – снял рюкзак Неверов и осторожно сел в кресло. - Вижу, у тебя котофей появился? Прямо манул! Ни дать, ни взять, – сказал он, скользя взглядом по полкам, – чего только там не было!
– Он и есть манул, – проговорил Грабовский, присев на пуф.
– Как манул? – вскинулся Неверов, охнув от боли в спине. – Не может быть…
– Котенком, понимаешь, его нашел. На городской свалке! – быстро зашептал Грабовский, наклонившись к гостю. – Ястреб его видно потрепал. Ну, выходил бедолагу. Думал, убежит. А он привык, понимаешь. Но, чтоб погладить его, ни-ни. Не любит он нас, двуногих. Хоть тебе что!
– А за что ему нас любить? Их, манулов-то, почти не осталось в мире. Истребили! – простонал Неверов. – Да что там! Половина животных, некогда деливших землю с нами, человеками, вымерло! – тяжело вздохнул он.
Грабовский знал, что этот стон вырвался из самого сердца Неверова, любящего и уважающего природу, но слушал его вполуха, а Неверов сокрушался о том, что земле началось шестое вымирание животных.
– Погляди, что в тайге делается! – вовсе разошелся гость. – Черные лесорубы лес оголяют! Богатые и успешные как били, так и продолжают бить зверей. Вот хотя бы Греч. Бьет все, что под руку попадается! Что плохого бедная косуля или изюбр ему сделали? Кушать ему нечего? Ради забавы убивает! А на днях я на болота за клюквой, а там Царевич, сынок его долбанутый. Черт знает, чего он рыскал! Наставил на меня ружье и говорит, капец, мол, твоим волкам. А в глазах огонь почище, чем у хищного зверя. Ах, думаю, неужто он прознал про волчью нору! Но вроде как не разумею о чем он. Там, в норе-то, неподалеку от зимовья, волчица с волчонком поселились. Помогал я им, – в глазах Неверова заблестели слезы. – Вот тороплюсь в тайгу. Жалко! Никого не пощадит, Денис-то. Ни волчонка, ни его мать. Если они еще живы…
– С него станется! – покрутил пальцем около виска Грабовский, зная не понаслышке, какой он, этот Денис по прозвищу Царевич, слабоумный, но хваткий и жестокий сын местного заводчика Греча.
И ему захотелось жаловаться, когда он вспомнил, что сидит без гроша.
– На днях, – забормотал он. – Старик один помер. Прибыл из Москвы его внук. Холеный, вальяжный юноша. Я к нему, так, мол, и так, могу очистить квартирку от вещей. Он и рад, что самому не нужно копаться в хламе, кому-то отдавать или продавать. Забирает деньги, сует мне ключ от квартиры и говорит, оставь, мол, пустую хату, мне тут ничего не надо! Стал я разбирать вещи и наткнулся на архив. Письма, фотографии, награды. Показал ему. Он глянул и говорит, давай сюда орден Красной Звезды, а остальное сожги, у меня, мол, места в сумке нет. Он здесь шубу из волчьего меха купил, а я вот на бобах остался…
– Покупают хоть? – спросил Неверов, кивнув на полки, где среди винила, фарфора, статуэток, книг и чеканок с изображением парусников, стоял катушечный магнитофон «Юпитер», отживший свой век.
– Какой там – покупают! – вздохнул Грабовский. – Люди сами несут старье. Купи, мол, Самуилыч, выручи! Что я могу!
– Да уж, – не нашелся, что и сказать, Неверов, мыслями шагая тоежной тропой к волчьей норе. И полез рукой в рюкзак, чтобы показать Грабовскому свою находку.
Но на комоде задребезжал старинный телефон из темного дерева, и старьевщик подскочил как ужаленный.
– А, это вы… – сказал он в металлическую трубку, и его лицо приняло напряженно-хмурое выражение. – Но я вам говорил русским языком, что не продаю икону... Что? Сколько? Да, но…
Грабовский побледнел как смерть.
–Триста штук п-предлагает! – зашептал он, прижав трубку к груди, а другой рукой, свободной, указывая на божницу с иконой Пресвятой Богородицы, мерцавшей багрово-медовыми красками в углу на отдельной полке: «Что, мол, делать, Булатушка?» - говорил его взгляд.
Но Неверов только плечами пожал. Он знал, что после смерти жены старьевщик стал пить горькую, обнищал, кругом был должен. А Грабовский в растерянности оглянулся на икону, и ему показалось, что вместо Богородицы проступило лицо юной Верочки, его любимой жены, умершей родами…
– Ало! – закричал он в трубку. – А что тут думать! Не продаю, и все. Что? Ах, вот как… Да пошел ты…
Грабовский положил трубку.
– Достал, понимаешь! – проговорил он плачущим голосом, сев на пуф, и его рука запрыгала по ломберному столику. – Шельмук звонил. Да, он самый. Из аппарата. Культурой заведует. И коллекционер икон, понимаешь. Как-то раз приехал сюда на отстрел волков. И увидел у меня эту икону. Продай, и все тут! Она мне от деда досталась. Икона-то. Верочка, царство ей небесное, ее любила. А он не отстает. Теперь вот грозится прикрыть мою лавку. Гори оно все синим пламенем...
Грабовский закашлялся, лицо его посинело, и сам он, тучный, низенький, как будто стал еще меньше, «выпустив пары».
Неверов негромко матюгнулся в адрес чиновников, но думал он сейчас только об одном. Трое суток об этом думал, пока хворал и не мог подняться с постели, – живы ли волчица и волчонок?
– Глянь вот… – вынул он из рюкзака фотоаппарат в кожаном чехле. – На болотах нашел. В тот день, когда с Царевичем там пересекся. Местные туда не суются. Может, кто из пришлых ягодников обронил?
– Глянь вот… – вынул он из рюкзака фотоаппарат в кожаном чехле. – На болотах нашел. В тот день, когда с Царевичем там пересекся. Местные туда не суются. Может, кто из пришлых ягодников обронил?
– Минольта, – пробормотал Грабовский, взяв дрожащими руками японский дальномерный фотоаппарат. – Говоришь, на болотах нашел?
– Чего ты? Не веришь что ли? – нахмурился Неверов.
– Тю! Но, понимаешь, этой камере место в музее, а не на болотах. Вишь, работает… – щелкнул он затвором. – И пленка, кажись, в ней… Так ты продать ее хочешь, или что?
Голос у Грабовского дрогнул
– Зачем? – поднялся Неверов. – Оставь покуда. Я теперь надолго, в тайгу. Пленка, говоришь? – указал он глазами на камеру.
– А это мы сейчас проверим, Булатушка! – засуетился Грабовский. – Такое, знаешь, иной раз попадается на этих самых пленках, мама не горюй, – кивнул он на полку, где лежали фотоаппараты: «Зоркие», «Зениты», «Киевы» – с объективами и без оных.
– Проверь! А я пойду, – взял свой мешок Неверов. – Звякни мне на сотик, если что, – добавил он, надев рюкзак
Грабовский шмыгнул крупным пористым, как губка, носом и клятвенно обещал, что непременно позвонит.
Грезы и реальность
Проводив Неверова до калитки, Грабовский, потирая руки, вернулся в дом.
– Тысяч на тридцать тянет! – вслух пробормотал он, схватив с кресла «Минольту» с редким объективом.
И вдруг заметил на чехле камеры тиснение с остатками позолоты. Он взял с полки лупу, подошел к окну и стал разбирать английские слова, поворачивая чехол к свету так и сяк.
– To my grandson Colin... With love… Grandfather Paul Rogers… Внуку от дедушки Роджерса, стало быть… – В раздумье пробормотал он, мучительно вспоминая, где он мог слышать эту фамилию?
– Роджерс!
И хлопнув себя по лбу, кинулся в кухню, опрокидывая пуф.
– На днях следователь возбудил по факту безвестного исчезновения студента Колина Роджерса уголовное дело по статье «Убийство», – забормотал он, схватив со стола газету «Шанс».
Газетные строки прыгали. Он положил газету на стол и, прижав ее ладонями, продолжил:
– Из Америки прибыла его обеспокоенная мама. Она просит о помощи всех неравнодушных людей. И объявляет награду за любую информацию о сыне в размере ста тысяч рублей…
– Сто тысяч! – оцепенел Грабовский, глядя на портрет американца, отчасти похожего на юного Брэда Питта…
На его лысину села муха. Он хлопнул по ней ладонью. Но промахнулся и счастливица, избежавшая смерти, вылетела в приоткрытую форточку, тогда как другие мухи ползали по оконному стеклу в междурамье, пытаясь пробить невидимую преграду и вырваться на вожделенный простор…
– Дуры проклятые! – вытаращив глаза, потряс газетой Грабовский.
И бац! – будто по мановению волшебной палочки, на столе появилась запотелая чекушка и миска с малосольными огурцами. Грабовский сглотнул слюну и протянул руку к сияющим сквозь века и пространства слезам Христа, но за его спиной вдруг раздался хрипловатый кашель, и кто-то сказал ржавым голосом, будто с пустым ведром на голове:
[justify] – А виной всему-с –
Спасибо коту манулу, что убил грабителя и справедливость восторжествовала!