Государство Хулагуидов. Лето 6794 год от Сотворения мира (1286 год от Рождества Христова)
К середине лета 6794 года к побегу всё было готово...
Но Мирза, как назло, постоянно оставался в Багдаде. Более того, казалось, даже не намеревался никуда уезжать. Была ли тому причиной летняя жара, больше похожая на пекло, когда выходить из тени на солнце было попросту невозможно, либо у Мирзы действительно не было никаких важных дел в других местах, но дни в хозяйстве проходили не просто размеренно а, по ощущениям Мирослава, даже время тянулось чересчур медленно. Возможно, его ощущения были связаны ещё и с тем, что не появлялось никаких заметных признаков того, что Мирза готовился к каким-то дальним поездкам.
А с размеренностью ежедневной неторопливой жизни под палящим солнцем, росло и нетерпение самого Мирослава. Едва ли не каждую ночь, когда они оставались вместе, уже Мелании приходилось сдерживать порывы Мирослава, когда он предлагал ей бежать вне зависимости от отсутствия Мирзы в хозяйстве и не выжидать наиболее удобной оказии. И рассудительные возражения Мелании лишний раз показывали Мирославу, насколько здравомыслящей была его избранница, и рождали в нём ещё большие приступы нежности и привязанности к ней...
Дважды Пантелеймон брал с собой Мирослава возницей, когда они ездили за город проверять отары овец, принадлежащие Мирзе, и прочий хозяйский скот. Оба раза к ним присоединялся и сам Мирза, решаясь на поездку, очевидно, в последнее мгновение. Судя по всему, и ему не сиделось на месте, но каких-то важных дел в других городах, в том числе и Тебризе, требовавших его обязательного присутствия, в то время у него не было. Но те поездки были короткими и однодневными, и никак не успокаивали напряжение и нетерпение, нараставшие в Мирославе.
Мирза, как обычно, в дороге говорил много и обо всём подряд. Пантелеймон, когда это требовалось, разговор поддерживал, но отвечал на вопросы или замечания кратко и по существу. Мирослав, в основном, хранил молчание, размышляя больше о побеге, и рассеянно прислушивался в словам Мирзы. Но что точно вынес для себя Мирослав из тех разговоров, когда они касались его лично, так это то, что Мирза не собирался ни продавать Мирослава, ни давать ему свободу. Более того, в ближайшее время он хотел расширить свои конюшни и поставить там Мирослава главным над ещё большим количеством рабов.
Отчего Мирза начал так ценить его, Мирослав мог только предполагать. Но всё, что приходило ему в голову было связано с тем, что Мирза уже забыл обо всех попытках Мирослава бежать из плена и помнил только то, как русский раб в одиночку изрубил отряд бедуинов, защищая и спасая весь караван. Вероятно, по мнению Мирзы, раз раб не мог предложить ничего больше, чем пожертвовать собственной жизнью, значит, спасал он только хозяина и хозяйское имущество. А уж коли такое случилось, никакой хозяин не мог найти лучшего раба, чем тот, что готов был положить свою жизнь ради господина. И вряд ли Мирза допускал какие-то иные причины в поступке Мирослава, кроме наиболее очевидных. А раз так, то, по его мнению, выходило, что такого раба надо было выделять особо и держать, как можно ближе к себе...
Впрочем, всё это были не более, чем догадки Мирослава...
Единственно, что Мирза обходил стороной в тех поездках, были разговоры и вопросы о Мелании. То ли чувствовал он, как болезненно Мирослав воспринимал любые упоминания о Мелании, то ли просто ни разу не возникло явного повода говорить именно о ней...
Помимо всего прочего, к нетерпению Мирослава добавилось ещё и ощущение, что за ним кто-то пристально и постоянно следит. Чувство это почти никогда не покидало его с тех пор, как они с Меланией приняли совместное решение бежать из рабства. Но в последние пару седьмиц то чувство стало особенно обострённым. А наиболее тревожным оно становилось всякий раз, когда Мирослав выезжал за общие ворота владений Мирзы. Будь то поездки за город или просто недолгие отлучки на рынки с Пантелеймоном и другими рабами по делам хозяйства.
Не раз Мирослав ловил на себе взгляды вроде бы случайных людей, которые тотчас отводили глаза в сторону и отворачивались, не дав себя рассмотреть. Что это были за люди он так и не смог понять, но видимые из под намотанных на головы тюрбанов части тех лиц выглядели незнакомыми. Повторялось это несколько раз, когда бы он не покидал пределы хозяйства.
С какого-то времени ему начало даже казаться, что видел он одних и тех же людей. Разве что чередующиеся раз от разу и в разной одежде. Хотя, поручиться за точность своих наблюдений Мирослав вряд ли бы смог.
Те ощущения были очень смутными. Но теперь, едва он задумывался над ними, Мирослав понимал, что они не отпускали его ни на мгновение. Как и оставались те ощущения неизменно стойкими...
Впрочем, какого-то особого внимания тем случайным взглядам Мирослав придавать не стал, решив про себя, что сам додумывает много лишнего из-за того напряжения, которое росло в нём тем больше, чем дольше откладывался его побег...
- Мирослав, не оборачивайся.
Слова были произнесены почти над самым ухом. Громким шёпотом, едва перебивающим шум и крики восточного базара. К тому же сказаны они были на русском. Оттого прозвучали они втройне неожиданно. В Багдаде, за тысячи вёрст от Руси, на языке, на котором Мирослав уже и не помнил когда говорил с кем-то в последний раз, не считая Мелании. Да ещё и требовательным шёпотом.
Ощущение было таким словно неожиданно его перепоясали плетью. Разве что не ощущалось боли в теле.
- Просто послушай, что скажу. А потом решим, как поступать дальше.
Мирослав чуть скосил глаза в сторону. Обычное белое одеяние, разве что основательно запылённое, синий выгоревший тюрбан, закрывающий часть лица. Кто был обладателем голоса пока было неясно. Но подстраиваясь под напряжённый шёпот, Мирослав едва заметно кивнул головой.
- Иди дальше вдоль ряда... Я пойду сбоку и всё объясню...
В этот день Пантелеймон, как часто случалось, взял Мирослава возницей, чтобы поехать с другими рабами на базар и купить всё, что требовалось для хозяйства. Помимо Мирослава Пантелеймон взял ещё троих рабов. Уже на базаре он указал двоим следовать за ним, чтобы было кому тащить тяжёлые покупки. Одного раба он оставил до времени с Мирославом сторожить повозку.
Ушёл Пантелеймон уже довольно давно и чтобы размять ноги, Мирослав и сам решил пройтись между ближайшими торговыми рядами. Оставшемуся рабу он сказал, что скоро вернётся.
А когда Мирослав остался один среди шумной толпы, за спиной у него и прозвучал неожиданный голос на русском. И теперь они неспешно шли вдоль торгового ряда...
Незнакомец продолжил.
- Сергий я, Мирослав... Дружинник владимирский... Виделись мы с тобой в Тебризе... Почитай года два прошло с того времени... Помнишь меня?
- Сергий?! Конечно, помню! - удивлённо произнёс Мирослав. - Когда ты сбежал из плена?
Мысль была первой, что пришла ему в голову. Он уже давно не верил, что освободиться из рабства можно как-то иначе, кроме побега.
За два прошедших года Мирослав почти не вспоминал о той мимолётной встрече. И кроме Сергия он изредка встречал русских пленников и в Тебризе, и даже в Багдаде, хотя последний раз такое случалось больше года назад. Но были те встречи короткими и успевал он обменяться с пленниками разве что несколькими общими словами. Поверить в то, что с теми людьми он встретится когда-то ещё было невозможно. И даже задумываться об этом Мирославу не хотелось, чтобы не расстраиваться ещё больше. А, когда мысли непроизвольно наталкивались на образы встреченных им пленников, он намеренно начинал думать о чём-то другом...
Продолжение - в книге
