отстаивать его уединение, если потребуется.
Но со сна соображать не хотелось. Хотелось злиться. Ночь была самая добрая – как заговорщик Бофор это сразу отметил: луна, хороший свет, но много тени. Самый тёмный час. В такой час встречаются влюблённые, и в такой час собираются люди Франции, истинные патриоты, чтобы рассудить – как же всё-таки поступить с ненавистным кардиналом?
– Монсеньор! – Клод чуть не плакал. Голос его дрожал, – беда!
– И? – мрачно поинтересовался Бофор, – она не может без меня случиться?
– Беда! Беда! – повторял бедный преданный человечек, и лицо его белело в нервной пляске свечи. – Мне кажется, что вас, господин, хотят убить!
Бофор усмехнулся. Ему было смешно от того, что Клод так за него боится. И ещё от того, что его собственный испуг, наверно, был похож на испуг его слуги. Только его испуг был раньше, и он уже приготовился, хотя и не знал наверняка, что не безумен, и не горделив.
– Моё напутствие обязательно? – спросил Франсуа. Он хотел сказать «присутствие», но опять оговорился. Слова – столь похожие временами друг на друга, путались в его сознании, хотя когда-то он честно старался быть более красноречивым. Но оговорка показалась ему даже не такой уж и дурной.
– Монсеньор! – Клод пал на колени, и закачался меж качающимися потолком и полом каюты. Словно и сам был кораблём среди буйного моря, то ласкового и угодливого, то беспощадного и ревущего. – Они говорят… говорят! Когда будет берег. Когда вы не будете знать…
Бофор вздохнул, на этот раз уже устало. Стоила ли эта новость сна? Примет он меры или нет, но он опасен, и теперь, когда странное прозрение нашло на него, Франсуа отчётливо это осознаёт, всем тем осознаёт, что, кажется, и называлось душой, и соображало быстрее мозга.
И если сейчас он и примет меры, то они, убедившись, что их враг – Бофор – в курсе всего, просто будут действовать без всякого почтения. Их охватит страх. Они решат, что он, сопротивляясь, становится врагом Франции и короны. А он не враг её. И раз не враг, он должен уйти в смирении.
Когда придёт время.
Эта мысль скользнула в его голове как бодрый ручеёк и очень ему понравилось. в ней было что-то такое величественное, что Бофор уцепился за этот ручеёк и решил, что он непременно прав. Смирение перед гибелью показалось ему даже благом, тем самым великим признанием, которого он жаждал.
Они убивают, они боятся! А он смиряется перед их мечами! Красиво, трагично и…страшно. Страшно, что придёт отступление. Особенно страшно теперь, когда его старый и верный слуга прознал про их планы. Нельзя было быть осторожнее? Нельзя было тише говорить?
Другая мысль могла бы завладеть им, но Бофор предупредил её и не стал размышлять о том, что его настолько ни во что не ставят, что не видят в нём угрозы, от того и не скрываясь почти, замышляют убийство.
Нет, не вяжется. И некрасиво! Потому про смирение Бофору нравилось больше.
– Рассказывай, – равнодушно велел Бофор, наливая в кубок вина. Он не выпил сам. Дал его Клоду и тот, дрожа от милости и ужаса, залпом, едва ли ощутив хоть какой-то вкус, осушил его. мера была крайняя, но глаза у слуги заблестели и голос немного окреп. Кажется, к Клоду вернулись призраки прошлых дней, когда само имя Бофора, стоявшее в одном ряду с именами принцев крови, гремело по всей стране.
Рассказ же не показался Франсуа хоть сколько-нибудь занимательным. Просто, очень просто: один, делясь планами, не подумал, что поблизости может быть в лунную ночь хоть кто-то, кому слышать подобные вещи было нельзя, и рассуждал о том, что всё нужно сделать быстро, в какую-нибудь такую же ночь.
– При этом, – рассуждал будущий убийца, – нужно как-то так извернуться, чтобы никто не мог сказать об убийстве.
Этого Бофор ожидал. Марать руки в открытую? Нет, можно! Кто им указ? Они высшая власть, корона и отпущение грехов, связанные воедино ненавистью к тем, кто заставил народ усомниться в крепости трона и короля.
– Злодеи! Клятвопреступники! – не унимался Клод, кажется, вино разлилось по его душе и ядом, и бальзамом. Ему хотелось действовать и бежать одновременно. Но больше всего – спасти господина.
А тот был странно спокоен и даже насмешлив.
– А имя у него есть? – спросил Бофор с нарочитой тоской. Всем своим видом он показывал, что Клод говорит околесицу.
– Ваш проводник! Рауль! – выплюнул Клод с ненавистью. – Ах, монсеньор, мне следовало его убить прямо там! Голыми руками! За борт, на корм рыбам!
– Зачем тревожить рыб? – спросил Бофор спокойно, – зачем делать это из-за сна?
Клод заморгал быстро-быстро, словно не верил, что слышит ровно то, что сказал ему господин.
– Всё верно, Клод, из-за сна, – повторил Бофор. – Тебе приснилось всё это, и ты тревожишь меня из-за пустяков.
– Господин! – возмутился преданный Клод, – я всё видел! Я видел его так ясно, как вижу вас. И слышал точно так…
– Это сон, такое моё решение, – перебил Бофор. В его голосе прорезались металлические, уже давно забытые страшные нотки. Нотки, ужасавшие даже некоторых его союзников, готовых пойти на примирение с короной, когда та предложила незначительные уступки.
– Нет, – сказал он тогда, – всё или ничего. Или наша победа, или… или пример Англии перед нашими глазами!
Тогда вздрогнули даже его соратники. Кровь Карла, пролитая его же народом, ещё лихорадила всех, особенно ужаснула она близких к короне.
За это высказывание, уже за него одного, Бофор не должен был оставаться жить.
– Монсеньор! – всхлипнул Клод, простирая руки к своему господину. – Не покидайте меня.
Бофор взглянул на него снисходительно:
– Я останусь на пологие годы! – и приобнял слугу. Он хотел сказать «долгие», но не мог вспомнить так ли произнёс?
– Месье…– у Клода не находилось слёз и слов. Он привык к своему господину и понимал любые его оговорки. Но сейчас не понимал происходящего, и пытался найти в руках герцога опору.
Руки оттолкнули его мягко, но твёрдо.
– Дай же мне поспать, безумец! – проворчал Бофор и лёг легко и безмятежно.
***
Берег встретил ветром. Теперь, когда успокоилось море, о себе вспомнили ветры, погнали свою силу по берегу, мешаясь с песком – каким-то сероватым и красным одновременным.
Рассветное июньское утро было скучным. Вдали светлел город, который надо было ещё защищать и в котором следовало навести порядок, чужой город !
– Прибыли, ваша светлость! – весело ответствовал Рауль, ступив за ним на землю.
– Вижу, – спокойно ответил Бофор и обернулся к заговорщику. Всё то же приятное лицо. Всё те же глаза. только теперь Бофор видел в них больше – на самом дне плескался страх и желание всё закончить поскорее. – Благодарю вас, друг мой.
– Мерзавец…– шипел рядом Клод, торопясь за своим хозяином, – монсеньор, вы бы мне разрешили, я бы ваших слуг мигом! Я бы…
– Молчи, дурак, – оборвал Бофор. – Молчи, а не то я прикажу тебя выпороть…или вырву тебе язык.
По берегу он шёл спокойно, хотя и не знал сколько ещё шагов ему удастся пройти и сколько ещё вдохов он может сделать прежде, чем случится то, что он уже принял в глубине души, и, если быть совсем честным – принял с радостью. Мятеж в душе – это тяжело. Особенно тяжело, когда за душой не успевает тело. А так всё уравняется и тот, кто убивает тело, ничего не может сделать с душой, и не может ничего сделать с прошлым, и вообще – ничего больше не может.
(*) герцог Бофор пропал без вести 25 июня 1669 года в ночной вылазке. Поскольку тело погибшего герцога не было найдено, одна из версий гласит, что именно он был Человеком в железной маске.
