шутил и разговаривал, а сегодня смотришь на цвет его крови, что размазана по обоям и линолеуму... Вот что по-настоящему страшно.
Снова приходит сестра, а по телеку уже показывают, кто и сколько забыл голов в прошедшем матче студенческой хоккейной лиги.
- Ты...
- Что не так? О, милый, ты всё ещё дуешься? Ну, зайчик... Ну прости.
Она наклоняется и треплет меня за щёку. И я понимаю, что, несмотря ни на что, мы любим друг друга. Несмотря ни на что, она - моя сестра, мой друг, мой товарищ. Она не стесняется ходить при мне в нижнем белье, не стесняется показывать круглые ягодицы, плоский живот... а меня это даже не возбуждает. Разве мы не идеальные брат и сестра? У неё есть недостатки, она глупа и ничего не боится, а я, наоборот, трус, каких поискать, но мы всё равно любим друг друга. Как странно... страх может быть и достоянием и недостатком... Об этом я не думал.
Мы едим. Я рассказываю, что нашего механика убили, зверски, как и тех несчастных...
- Ужас... сочувствую. Маньяк. Точно, маньяк.
Маньяк, который ходит ночью по подъездам и дёргает двери. Проверяет, всё ли в порядке, все ли закрылись...
- О, милый... - говорит она. - Мне сегодня один мальчишка...
Ей сегодня один мальчишка подарил цветы и позвал на свидание. Он очень представительный, у него есть машина и своя квартира. Он ходил с нею в один фитнес-клуб на протяжении двух лет и долго смотрел на неё, но стеснялся подойти, представляешь?
- ...представляешь? - говорит она. - Я завтра иду в ресторан!
Я смотрю на неё и не понимаю. Не понимаю, чему она так рада, что такого хорошего в том, что она отправится на ночь глядя с неизвестным человеком в ресторан, а потом будет идти с ним по ночной улице, или ехать в его машине, а он...
- Не боишься?
Она фыркает.
- Господи, да брось! - смеётся сестра, раздеваясь. - О... ты ревнуешь, милый!
Я ловлю себя на мысли, что мы говорим и воркуем, как голубки, как семейная пара, прожившая вместе лет десять.
- Что? Ты же моя сестра!
Она закатывает глаза, улыбается, словно я опять сморозил жуткую чушь.
- Есть и братская ревность. Ты переживаешь за меня. Да, зайчик?
- Перестань называть меня зайчиком! - ору я, в голове стучит, руки трясутся.
Она бледнеет. Ещё никогда я не кричал на неё. За двадцать с лишним лет жизни это первый раз, когда я повысил голос на сестру.
- Господи, да что с тобой?
- Что со мной? А если он маньяк? Если он и есть тот, кто совершает все эти ужасные преступления? - я тычу пальцем в телек, по которому идёт новостной блок.
- Он не снимает рекламу, - говорит сестра.
Чёрт, это всего лишь шутка, понимаете? Они просто хотела разрядить обстановку, как делала это всегда, когда мы начинали ругаться из-за брошенных мною носков или невымытой тарелки. Но сегодня я не настроен шутить, мне кажется, что она просто смеётся надо мною, просто считает меня жалким. Потому что я всего боюсь.
- Хватит! Ты не идёшь...
- Что? - она так оторопела, что открывает рот, и кажется маленькой удивлённой обезьянкой. - Ты... причём тут ты вообще?
- Я твой брат!
- Но не муж!
- Кто-то же должен тебя ставить на путь истинный, а? Кто тебе ещё вправит мозги?
Она краснеет, потом бледнеет.
- Ты сумасшедший, понял? Ты всего и всегда боишься. По поводу и без. Твоя жизнь - это один сраный страх. Поэтому у тебя нет девушки. Потому что ты даже защитить её не сможешь, в случае чего. Голову в песок и всё.
Она корчит лицо и визжит, копируя мой голос.
- О, дорогая, там тебя хочет изнасиловать банда кавказцев, давай закроем двери покрепче и спрячемся под диван!
- А ты... ты дура! - говорю я, задыхаясь.
- О, да, конечно! - кричит она. - Лучше же всю жизнь бояться маньяков! Тьфу, противно!
И Катя уходит. Хлопает дверью в комнате. Кажется, она плачет, но мне плевать. Она сама лезет на эти штыки, идёт с кем-то там на свидание! С её-то красотой, с её умом! Да полгорода хочет её. А маньяков сколько развелось? Как собак нерезаных. И так просто согласиться на свидание, на ночь глядя?
Это всё отсутствие страха. Инстинкт самосохранения отсутствует. Она смеётся надо мной, считает ничтожеством... что ж... Я прихожу с работы. Я включаю телевизор, выискиваю новости про маньяка, которому жертвы сами открывают двери. Вернее, они их даже не закрывают, совершая тем самым великую глупость. И мне их не жаль. Чем больше замков, тем лучше. Чем больше страхов, тем дольше жизнь.
Но ничего нет. Какие-то грабежи, погони, пьяные маргиналы... Выключив телевизор, я ещё, по привычке, жду Катю, но потом вспоминаю, что у неё сегодня свидание с этим непонятным типом и вспыхиваю от злости.
Ужасно хочется есть, и я иду к холодильнику. Рядом с магнитами висит записка, накарябанная Катиной рукой. Наверное, просит прощения думаю я. Читаю.
"Милый мой братец! Буду поздно. Знаю, как ты боишься маньяка, дёргающего за ручки дверей по ночам, поэтому просто включи звук на телефоне. Как приеду, позвоню".
И всё. Никаких "чмокаю", "целую", "облизываю". Просто "позвоню".
Я мну записку, рву её на мелкие части и кидаю всё это в воздух.
Чем больше страхов, тем дольше жизнь. Чем больше замков, тем лучше!
Грёбаная сука! Красивая, успешная, а теперь и парень с машиной и квартирой. Ради таких бонусов можно вообще забросить все страхи, правда?
Тук-тук... тук-тук... это я иду, люди. Жильцы, постояльцы. Тук-тук...
Раз дверь, два дверь. Заперто. Они благоразумны. Они боятся, а, значит, останутся жить, и я больше никогда не вернусь сюда.
Три дверь... Тяжёлые шаги.
За окном - ночь, на лестничной клетке горят только маленькие кружочки - освещённые изнутри глазки. Они включают на ночь свет, это тоже похвально.
Четыре дверь... Нож оттягивает карман, мне тяжело дышать, пот льётся по лицу.
Пять дверь...
О, бесстрашие и отвага! Скрип, она поддаётся, она открывается, и я чую запах глупца, или глупой сучки, которая так уверена в себе.
Худший из грехов, который стоит записать восьмым в списке смертных, - это отсутствие страха. Самый идиотский поступок человека, - это перестать бояться. И за этот грех нужно наказывать.
Я пишу на чердаке трясущейся рукой:
Страх = ум. Ум = страх.
Я ступаю на мягкий ковёр, в доме не горит свет. Знакомые запахи - запахи отваги, запахи спящего храброго сна. Грешник даже не подозревает, что в ночи, в глухом мраке, его душонка, такая важная, может упорхнуть из тела.
Он должен исповедаться. Встать на колени и попросить прощения у меня за то, что не боялся. За то, что оставил открытой дверь.
Девушка... Хм. Голая, прекрасная. Но глупая грешница.
- Где твой страх? - шепчу я над её телом.
Лезвие ножа играет перед умиротворённым лицом. Она гибкая и стройная. И спит без нижнего белья. Тоже своего рода отвага, да?
Когда расходятся слои кожи, когда они раскрываются, будто молния на джинсах, она ещё пытается кричать, но я затыкаю ей рот рукой. Её глаза, большие и прекрасные смотрят на меня. И они не понимают, им впервые в жизни страшно, а их хозяйка, она понимает, как была глупа. И это самое приятное. Видеть, как глупое тело, пустое, словно опорожнённая бутылка, наливается страхом. Впервые.
Сухое тело, грязное тело, наполняется ужасом и очищается.
Ещё и ещё мой нож бродит по коже, по загорелой коже, которая расходится с лопающимся звуком, на мир смотрят мышцы, алое мясо, а кровь заливает кровать, она капает не пол, чавкает под моей обувью.
Она уже не дышит, глаза так и остались открытыми.
Мы смотрим на её внутренности, мы ищем там хоть что-то хорошее. Мы копаемся в кишках, выворачиваем наизнанку желудок, нюхаем и пробуем на вкус печень. Там ничего нет. Мы откидываем пустую требуху в сторону, ищем дальше.
Потом настаёт время последнего обряда. Ей же нужно очиститься. Она бы хотела попросить прощения за то, чтобы была так глупа.
Моё творение. Моя очищенная душа. Она стоит у порога, руки сложены на груди, а живот - глубокая зияющая дыра. Я ухожу, закрывая дверь.
Чем больше замков, тем лучше. Чем больше страхов - тем дольше жизнь.
Я плачу над её телом.
Как это? Как это могло случиться?
То, что осталось от моей сестры просит прощения с пустотой вместо живота. То, что осталось от сестры висит на люстре скользкими кишками, валяется на полу выпотрошенным желудком, размазано густой кровью по стенам.
Я ору, и на мой крик сбегаются соседи. Я плачу, я обнимаю её, а она, как кукла, как будто не живая, падает, убого расползается по бетонной лестничной клетке.
- Поднимите её! - кричу я соседу. - Поднимите, ей холодно! Она совсем голая!
А меня волокут подальше, меня бьют, кто-то звонит в полицию, кто-то в скорую.
Они отбирают у меня нож. Я ничего не понимаю: откуда он взялся? Лезвие в крови, ужасное и блестящее. Они бьют меня, плюют и мочатся...
Страх... чем его больше, тем дольше жизнь. Ведь, правда?
