Наполеоном (просто не участвуя и не создавая против него коалиций), при нейтралитете в европейских войнах (нейтралитет — такая же достойная политическая позиция) бремя от «континентальной блокады» никогда бы не легло на нас. Когда мы на протяжении почти двух десятилетий нападаем на другую страну — это «внешняя политика». Когда эта страна отвечает нам тем же — это «неслыханная агрессия». Наполеону не нужна была война с Россией. До самого последнего момента он её старался избежать. Ему пришлось опередить, нанести предупреждающий удар. Иначе не было бы никакой Отечественной войны, а только очередная антинаполеоновская коалиция.
И кто сжёг Москву? Сердце русского православия. До сих пор предпринимаются попытки представить всё так, будто доподлинно неясно, кто был виновником пожара. Как будто французы, сутками до этого голодавшие, стали бы уничтожать кров, на который они так рассчитывали. Это мы оставили свои храмы, обрекая их на неизбежное осквернение и уничтожение. Долго живший среди русских католический священник Сюрюг никак не мог для себя объяснить это «непонятное оставление церквей на произвол судьбы». Хуже всего, что их не просто оставили, но сами своими руками уничтожали. Сержант Бургон, капитан де Лош указывали, что поджигали часто, в первую очередь, церкви. Если патриотические мотивы сюда ещё можно приплести, то православного духа нет и в помине. Отсюда веет явным язычеством.
Любят говорить также, будто в Бородинской битве не было победителя. Азбучная истина стратегии — для нападения нужно кратное превосходство в силах. Здесь же силы у противников были сопоставимы. Вдобавок, русская армия успела подготовиться к обороне, окопаться, в то время как французская, по оценке маршала Сен-Сира, была «измучена шестимесячным походом, шестинедельными суровыми лишениями». Если говорить о моральном факторе, то и тут все преимущества были на русской стороне. Армии монолитные по национальному составу да ещё на своей территории держатся крепче, чем составленные из разноязычных народностей. И всё равно Великая Армия (из «двунадесяти языков») по праву победителя вошла в Москву. Даже принимая традиционное патриотическое объяснение отступления как проявление мудрой тактики Кутузова, всё равно надо признать чужое превосходство. Русские держались храбро, но французы пересилили своей храбростью.
В войне 1812-го года самоотверженность и отвага были не только на русской стороне. Условия же, в которых приходилось действовать французам, были просто невыносимы. Их голодных, замерзающих, просто умирающих подкарауливали на каждом шагу, расстреливали пушками при переправе через Березину. По пояс в ледяной воде, ценой своей жизни сапёры наводили мосты, чтобы их товарищи могли спастись. На них нападали из засад. Попасть в плен к крестьянам для француза значило жуткую, мучительную смерть. Пытали, измывались православные христиане над «нехристями». Бенкедорф, получив опыт командования партизанским отрядом, вспоминал, что «было до крайности трудно спасать жизнь пленных — страшась жестокости крестьян».
Однако даже отступающие, деморализованные французы запечатлелись в истории не одним лишь мародёрством. Был «священный эскадрон» Груши. Была самоубийственная атака Молодой Гвардии под Красным. Были жестокие рукопашные бои за Полоцк, обернувшиеся победой французов. Были героические штыковые атаки Итальянской дивизии (8 раз отбивавшей натиск русских войск). Был отважно отбивающийся от отряда Ланского уже раненный Удино. Был несгибаемый Ней, заменявший собою «арьергард Великой Армии». До самого последнего сохранял дисциплину и боеспособность в своих частях Богарне. Жозеф де Местр, пристально следивший за судьбой соотечественников, отмечал их фанатичную преданность своему Императору. Как выразился Бернадот: «В обычаях суверенного народа появилось желание без всякого сомнения и без всяких условий лишать себя всего ради Императора». В походе на Россию и во время Ста Дней тысячи французов доказали это на деле. Из этого видно, что, нарушив формальный легитимистский порядок, Наполеон тем не менее укрепил сам монархический принцип. Он вернул почтение к Престолу в сердца самых отчаянных бунтарей — санкюлотов. Александр же, воспитанный республиканцем Лагарпом и насквозь пропитанный вольтерьянским духом бабушкиного двора, лишь боролся за монархический декор. Революция этим не оттягивалась, а кристаллизировалась, усиливалась. «Весна народов» была очевидным итогом этой политики.
Александр I был во многих отношениях странной фигурой. Можно хотя бы вспомнить непонятную реакцию или, скорее, отсутствие каких бы то ни было реакций, на убийство отца. И это на виду у всей Европы, которой он так хотел нравиться. То начинает реформы, то отказывается от них. То возвышает Сперанского, то Аракчеева. У него была абсолютно неоправданная, неадекватная симпатия к прусскому королю и бессознательная ненависть, замешанная на зависти, к Наполеону, который всё-таки симпатизировал ему. Уж слишком мелко, порой даже мелочно смотрелся Александр рядом с Наполеоном. И, несомненно, понимал про себя это. Наш император был очень обаятелен, как человек, талантлив как дипломат, но был начисто лишён исторической прозорливости. Он не менее Бисмарка, а, может быть, и более его, повинен в будущем германском могуществе. Тот же Меттерних подмечал, что Царь «никогда не взвешивал могущих произойти пагубных последствий; об этом он просто не думал». На коротком отрезке времени он достигал успеха.
Но и Наполеон, имея далеко идущие политические планы, добился лишь локального успеха. Он реализовал поставленные военные цели, проиграв в политике. Тут «византиец» Александр перехитрил его.
Это было одной из самых спорных и сомнительных побед в нашей истории. С Наполеоном Судьба дала нам исключительный шанс потеснить Великобританию (которая с начала XVIII века не стеснялась в средствах, чтобы навредить России). Но мы этот шанс не использовали и предпочли защищать английские интересы, попутно усиливая Пруссию. Противостояние с одной, так же, как и союз с другой, погубят Российскую империю. В стратегической исторической перспективе победа в войне с Наполеоном была глобальным поражением России.
