Она не помнила, как её украли. Первые годы в таборе остались в памяти обрывками: грязный пол в кибитке, запах овечьей шерсти, резкий смех, чужие руки, которые то тянули её за собой, то отталкивали прочь.
«Гаджо», — говорили про неё цыганки, мотая головой, — «чужая кровь».
Она слышала эти слова каждый день. Даже когда старуха, которая называла себя её матерью, приказывала вымаливать еду на базаре, даже когда зимой они мерзли у костра, кутаясь в обноски. В чужих глазах читалось что-то странное — не жалость, не любовь, а скорее расчёт. Она была другой. У неё были светлые волосы, не такие, как у остальных детей, а голубые глаза совсем не подходили к этой жизни.
— Плачь, люди больше дадут, — говорил Вано, старший в таборе.
Она плакала. Когда хотела — не умела, но научилась плакать по заказу. Стояла на углу базара, протягивала ладони, и люди бросали в них медяки. Днём её кормили остатками еды, ночью она засыпала в углу кибитки, дрожа от холода и страха.
Однажды, когда ей было лет шесть, в табор приехали чужие. Богато одетые, с перстнями на пальцах, с пронзительными глазами. Долго говорили с Вано. Девочку позвали, велели повернуться, разглядывали её руки. Потом увезли.
Дом был тёплый, большой, пахнущий мылом и лавандой. Женщина в длинном платье велела звать её мадам, а она только смотрела на мадам, не зная, как теперь говорить и как себя вести.
— Она немая, что ли? — спросила женщина у мужа.
— Нет. Грязь с неё смыть, переодеть, научить приличным манерам, — махнул рукой мужчина.
На следующий день ей дали одежду. Тугое платье с кружевами, колючие чулки, ботинки. А потом — работу.
Она стала девочкой на побегушках. Накрывала стол, носила воду, сидела в уголке, пока хозяйка читала вслух, а вечером мыла полы. Никто не бил её, не орал, но и не любил. Просто держали, как полезную вещь, не более.
Она не знала, сколько времени прошло. Год? Два? Однажды в доме случился скандал. Гости в гостиной, громкие голоса, хозяйка злится, хозяин размахивает рукой.
— Кто тебе сказал, что она ваша? — шипела мадам.
— Я сам вижу. Посмотри на неё! Это моя дочь!
Мужчина с седыми висками шагнул к ней, схватил за плечи. Его глаза наполнились слезами.
— Доченька… я столько лет искал тебя…
Она не понимала. Кто он? Почему он называет её дочерью?
— Не глупи! Это цыганское отродье, — отрезала хозяйка.
— Нет, — голос мужчины дрожал. — Это моя девочка…
Она смотрела на него и ничего не чувствовала. Её сердце не билось быстрее.
Мадам повернулась к ней и вдруг спросила:
— Хочешь остаться здесь или уйти с ним?
Она не ответила сразу. Мужчина протянул к ней руки, а она отступила назад.
— Ну? — нетерпеливо повторила мадам.
Она опустила голову.
— Я останусь.
Она не помнила этого человека. Но зато хорошо знала, что значит быть чужой среди своих.
