За окном мелким снежком, стремительно сдуваемым, основательно затуманило даль. И всё же с восемнадцатого этажа видно многое. Я поглядываю в окно частенько, ибо жизнь пенсионера такое удовольствие ещё позволяет.
Вижу как за зданиями пониже моего, внизу, на гудящем обычно проспекте, мается автомобильная пробка. Она подмигивает сотнями подфарников – белых, красных, желтых, больших и малых. Автомобили буксуют на заснеженной дороге, испуганно моргают, вспыхивают фонариками, разгоняются и опять тормозят, озаряя на миг всё красным. Машины замирают и снова пыхтят в стремлении вырваться из плена.
Эта пробка чем-то привлекает, и я слежу, как автомобили погружаются в свой же пар и дым. В каждой машине люди… Все спешат. У всех планы. У всех поводы нервничать. У кого-то поезд. У кого-то работа, на которой опоздание приравнивается к побегу из-под стражи. У кого-то ключом бьет стремление реализовать последнюю надежду… Это всё она – чрезмерно хлопотная городская жизнь, привычная, но очень не разумная!
Но во многих неурядицах виноват снег.
Впрочем, разве только он? А не должностные лица, для которых уборка снега и есть работа, есть непосредственная обязанность? Возможно, кто-то только из экономии не выпустил уборочную технику на линию ночью. Может, и справились бы вовремя? И люди бы теперь не нервничали. Но для кого-то это, видимо, не так уж важно.
У нас же всегда так – кто-то и где-то! И оттого жизнь людей трещит по швам. И нервы трещат, приближая многих несчастных к инфарктам и инсультам…
– Но мне об этом лучше не думать, ибо напрашиваются очень резкие выводы. Они заставляют злиться от безысходности, воздействуя, в конечном счете, лишь на меня самого. Но что я могу изменить? Говорят, будто каждый должен с честью делать своё дело. Да! Замечательно сказано! Вот только сказать красиво всегда можно, но всякий ли так поступает в своём деле? Теперь же все стараются жить для себя, что значит, в ущерб остальным! И тогда эти все, я уверен, – уже не народ. Они напоминают скопище разбегающихся тараканов! Но мало ли чего об этом думаю я!
И всё же – внизу красиво! Снег, выпавший ночью на тропинки огромного двора, зажатого со всех сторон многоэтажками, продавился под ногами пешеходов и почернел. Оттого тропинки, путано пересекающие двор в множестве направлений, уподобили этот двор панцирю гигантской белой черепахи с черными прожилками.
Вижу как по «черепахе» тяжело пробивает себе путь одинокая фигура грузной женщины. Она едва идёт, переваливаясь с ноги на ногу, что указывает на устойчивое нездоровье. Ее обременяют две хозяйственные сумки, судя по всему, весьма тяжелые. И так, я это знаю, – каждый божий день! В любую погоду она пересекает наш двор, направляясь к рядам гаражей, самостийно захвативших землю вдоль нетронутого строителями оврага.
Я с некоторых пор слегка знаком с этой женщиной. Ее зовут Ниной Ивановной. И до нашего случайного знакомства я видел ее чуть ли не всякий день, хотя и в разное время. Здесь она появляется утром, бывает в обед или вечером. Но приходит обязательно! Даже в праздники! И всегда с двумя тяжелыми сумками. Даже в сильный дождь, я видел, как она шлепала по лужам без зонта, ведь руки заняты сумками.
Удивительно! Я видел ее и в слякоть, и в пургу. Вот так же как теперь она всякий раз понуро, но решительно продвигалась к неизвестной мне цели. Постепенно я привык к этому зрелищу, и даже стало интересно: «И чем она в гаражах занимается? Химичат на пару с супругом? Или работает у кого-то? Может, подносит сырье, оттаскивает готовую для сбыта продукцию… Оттого и конспирация? Гаражное производство!»
Прошлой осенью я повстречал ее во дворе, прогуливаясь после обеда. Нам оказалось по пути. Я предложил поднести ее сумки, но неожиданно встретил весьма категоричный отказ. Помню, произнесла она его голосом, который очень контрастировал с моим представлением об этой женщине. Голос, несмотря на явное нездоровье, вдруг оказался молодым и уверенным. Он не дрожал, был громким, чистым и слегка озорным, будто мне отвечала молоденькая девушка, с усмешкой отвергающая притязания неинтересного ей ухажера.
Таким тоном, подумал я, говорят очень уверенные в себе люди, прожившие счастливую жизнь и не сомневающиеся в своём счастливом будущем.
– А и не надо! Я и сама справляюсь!
– Но вам, я же вижу, тяжело, а мне это не трудно! Да и по дороге нам, пожалуй! Вы же туда… – я неопределенно махнул рукой в сторону гаражей.
– Туда! Только вы не беспокойтесь – я к этому труду с детства привычная! – она продолжала тяжело переваливаться с ноги на ногу, не отдавая сумки с непонятным мне содержимым, но произнесла это с внутренней силой, нетерпящей возражений.
«И что в ее сумках секретного, если она их из рук не выпускает? Неужели некая гаражная контрабанда?»
– А я вас здесь часто вижу, – сообщил я, лишь бы не молчать. – Из своего окна. Я живу в том доме!
– Хороший дом! – уверенно и без тени зависти оценила она.
А я испытывал неудобство, следуя налегке рядом с женщиной, несущей немалый груз. Потому опять предложил:
– И все же я вам помогу… Неловко мне смотреть на это! Я пока в силе, а вы со мной, как со стариком! – и сделал движение, чтобы перехватить сумки.
– Но, но! Мне это полезно!
– Прямо не могу понять, почему вы так противитесь? И меня ставите в неловкое положение. Не могу я спокойно смотреть, как вы надрываетесь! Не женское это дело! И действительно! Она шла, раскачиваясь на больных ногах, а я, здоровый мужик, семенил рядом! «Картинка для фельетона», – подумал я и, не зная, как быть дальше, спросил: "Вас хоть как зовут?"
Она, наконец, остановилась, перевела дух и, не выпуская сумок, ответила как-то просто, без интонации:
– Нина Ивановна я. И пришли мы почти. Пустячок остался – шагов двести. Я ведь только от троллейбуса сюда хожу, не всю дорогу.
– А я Александр Иванович! Стало быть, отцы наши, встретившись где-то, тезками бы считались!
– Вполне!
Я так и дошел до конечной точки ее маршрута. И совсем не потому, что хотел узнать, зачем она сюда ходит. Скорее всего, меня заинтриговала и притянула какая-то внутренняя сила этой женщины, источника которой я не мог понять. Чтобы разобраться хоть в чем-то, я уточнил:
– Вы, Нина Ивановна, так решительно отклонили мою помощь, будто с этими сумками к соревнованиям по штанге готовитесь…
Она ответила с откровенностью, в которой было невозможно усомниться.
– Увы! Вышло моё время соревноваться! Я здесь собак кормлю. Муж мой покойный всяких собак очень любил, заботился о них, а дома держать условий не было. Вот и пристроил этих страшилищ в гараже. Сам-то уже на пенсии был, приходил сюда выгуливать их, кормить да нянчится. В общем, душу отводил. Так и жили мы последние годы. Я терапевтом на полторы ставки, а он здесь день-деньской! Да и мужских дел ему тут вполне хватало. То строгал что-то, то пилил. Что-то для квартиры, что-то на дачку. Машина тогда была, с нею возился. Рухлядь, а не машина. Потом я ее сама и продавала.
Мы остановились у ворот одного из гаражей. Нина Ивановна поставила на землю свои сумки, которые не доверила мне, и открыла замки.
И что тут началось!
Две громадины-собаки бросились к ней из тусклого пространства с проявлением самой бурной радости, но, будучи остановленными властным окриком, припали к полу и стали с благодарностью подползать к хозяйке, поскуливая и не обращая внимания на меня.
Пока Нина Ивановна выгружала варево и прочую еду, мне она сказала, будто неодобрительно:
– Теперь вы и сами видите этих прожорливых обормотов! Но не позволяйте им опереться на себя. Хотят лизнуть в лицо, а заодно и на землю повалят! Вон, только этот Мишка (она указала на черное ласковое и невероятно лохматое чудовище с глазами, потерявшимися где-то в кудрях) весит более полцентнера! Зверюга! Я его даже выгуливать перестала. Просто привязываю на улице на прочном поводке с запасом метров десять, не далее. Иначе, не справлюсь! В последний раз он меня так поволок, что я насмерть испугалась. Тогда я и решила, что больше за ним летать не стану!
Мишка следил за хозяйкой преданными глазами-кудрями, всё понимая и ожидая заветной прогулки и обеда.
– Ну, что? Слышишь, что я чужим людям о тебе говорю? То-то же!
– Вот, оказывается, почему вы всякий день здесь! Таких песиков прокормить – задача не из легких! – посочувствовал я.
– Ничего! Я прокормлю! Когда муж умер, у меня только эти собаки в жизни и остались. Живу я далеко. Больше часа добираюсь. Вот и встал вопрос, что с ними делать? Отпустить на все четыре стороны, чтобы сюда не мотаться? Так они не приучены к свободе! Пропадут ведь зря, обормоты! Усыпить? Я так не смогу. Да и муж мой с того света не позволит подобную гадость своим тварям учинить. Вот и варю им ежедневно, что могу, и сюда отношу. Так и живём: я их поддерживаю, а они меня занимают, да на этом свете удерживают…
«Ничего себе, заботы!» – подумал я.
В это время Нина Ивановна дала понять, что ей не до меня и посоветовала погулять в другом месте, ибо настала пора выгуливать этих зверюг – «мало ли что натворят!»
От зародившегося уважения к этой женщине я тепло с ней распрощался, пожелал здоровья и неторопливо направился вдаль. Туда, где удавалось подобраться к оврагу и струящемуся понизу маловодному ручью. Там всегда безлюдно, почти не слышны звуки города, и мне там хорошо думается.
Помню, я неспеша удалялся от гаражей, размышлял и удивлялся.
– Вот ведь, как бывает! Кто-то своих детей бросает на произвол судьбы. Или немощных родителей оставляет без поддержки, выискивая для себя подходящие оправдания. А вот вам и иной подход - Нина Ивановна! Она добровольно возложила на себя тяжкую в ее возрасте ответственность за никому не приглянувшихся собак, лишь потому, что и они живые существа, достойные безбедной судьбы! Она добровольно отдает им часть своей жизни, чем предельно усложняет свою, оставшуюся в ее распоряжении! Ни одного выходного, ни одного праздника… Независимо от погоды… Невзирая на свои недомогания… Всё ее существо знает лишь одно – надо! Ну, а если надо, как она сама считает, то, значит, и должна!
Потому своим «обормотам» она ежедневно что-то варит, опять, превозмогая боли в суставах, добирается больше часа до гаража, кормит этих крупных псов, выгуливает их… И они всякий день ждут ее как бога, и обожают более всех на свете!
Вот он, былой, совсем уж неспроста некогда воспетый характер наших русских женщин! Может, и сегодня такие ещё где-то встречаются… Которые не всё под себя…
Почему я в этом усомнился?
Так ведь жизнь наша радикально изменилась! И обстоятельства всевозможные стали другими! А следом существенно изменились и потребности и желания. А уж как следствие, изменилось и внутреннее существо нынешних людей, выросших в новых условиях… Не всякий раз бывает уместно уже сказать, будто и душа их изменилась... Так живут подчас некоторые, что сомнения меня берут, а есть ли она у них, та бессмертная душа человеческая?
А, может, всего-то я столь сильно с годами изменился? Вот и глаза уже подводят! Но
