8 февраля 1942 года на заснеженных полях Смоленщины пал поэт Николай Петрович Майоров.
Фронтовое поколение в русской советской поэзии – особая статья и подлинная гордость её. Но есть в этом поколении небольшой, но бессмертный отряд тех, кто не вернулся, не дописал своих книг. Может быть, самый яркий из них – Николай Майоров. Ведь именно он сказал о своих сверстниках трагично и точно:
Мы были высоки, русоволосы.
Вы в книгах прочитаете, как миф
О людях, что ушли не долюбив,
Не докурив последней папиросы…
Литераторы послевоенных поколений, и относились к ним как к мифу, легенде. А ведь они были плоть от плоти своего героического поколения творцов и созидателей. Детские и юношеские годы Николая Майорова прошли в Иванове. Здесь он родился в 1919 году в семье простого рабочего. Ещё в десятилетке начал писать стихи, которые читал на школьных вечерах, публиковал в стенной газете. Окончив школу, Николай переехал в Москву и поступил на исторический факультет МГУ. А с 1939 года он стал посещать поэтический семинар в Литературном институте им.Горького. Писал много, но печатался редко, да и то, как правило, в университетской многотиражке.
Мир только в детстве первозданен,
Когда себя не видя в нём,
Мы бредим морем, поездами,
Раскрытым настежь в сад окном…
Пусть неуютно в нём, неладно,
Нам снова хочется домой,
В тот мир простой, как лист тетрадный,
Где я прошёл, большой, нескладный
И удивительно прямой.
Удивительно прямой, сильный и цельный поэт вышел бы из этого талантливого молодого стихотворца! Он успел сделать сравнительно немного: его литературное наследство – это сто страниц, три тысячи машинописных строк. Но всё это – подлинное, нетленное. Он очень рано осознал себя певцом своего поколения – глашатаем судьбы той предвоенной юности, которая приходила к зрелости в конце 30-х годов – совестливого, работящего, патриотичного. Сколько лучших его представителей полегло на полях сражений, но и малая часть вернувшихся выдвинула из своих солдатских рядов замечательных писателей.
И вот случилось страшное для нашего Отечества, что оборвало и покалечило миллионы судеб, разрушило миллионы семей и сломало, уничтожило, покорёжило всю нашу жизнь. Летом 1941 года Николай Майоров с другими московскими студентами рыл противотанковые рвы под Ельней, просился добровольцем на фронт. В октябре его просьба о зачислении в армию была удовлетворена, а 8 февраля 1942 года разведчик Николай Майоров был убит в бою под Смоленском.
Сегодня в школе почти не изучают советскую поэзию. Из классиков остался, наверное, только Твардовский с «Василием Тёркиным». А жаль, что так скупо! Словно Мамай пронёсся по нашему образованию и вымел оттуда всё нужное, искреннее, натуральное…
Будто предчувствуя свою гибель, Майоров написал строки-завещание:
Мы все уставы знаем наизусть.
Что гибель нам? Мы даже смерти выше.
В могилах мы построились в отряд
И ждём приказа нового. И пусть
Не думают, что мёртвые не слышат,
Когда о них потомки говорят.
Эх, Николай, самое страшное, что сегодня вообще не говорят – ни в интернете, переполненном графоманскими стихами, ни на телевидении, откуда поэзия вообще вытеснена пошлой и примитивной попсой, ни, что самое страшное, в студенческих аудиториях. В университетах, в том числе гуманитарных, воспитываются по болонской системе. И это в России-то?! Не изучают ни классиков, знатоков русской души, ни современников. "Бездомные дети сегодня вырастают – без Родины и ожидания чуда". Почтим же память, наших поэтов-фронтовиков, которые живым факелом правды освещали пространство русской и советской литературы, и погибали за свою Родину, не дожив, и не долюбив!
( В статье использованы материалы писателя Александра Александровича Москалёва).
| Помогли сайту Реклама Праздники |
Владимир Карпов. Вечный бой.
Я в юности её прочёл, оттуда узнал о поэтах-лейтенантах и про это известное четверостишие Майорова.
Очень жаль, что о них забывают.
Спасибо Вам!
Опубликуйте вашу заметку ещё где-нибудь.
Николай Майоров. Мы
Есть в голосе моем звучание металла.
Я в жизнь вошел тяжелым и прямым.
Не все умрет. Не все войдет в каталог.
Но только пусть под именем моим
Потомок различит в архивном хламе
Кусок горячей, верной нам земли,
Где мы прошли с обугленными ртами
И мужество, как знамя, пронесли.
Мы жгли костры и вспять пускали реки.
Нам не хватало неба и воды.
Упрямой жизни в каждом человеке
Железом обозначены следы —
Так в нас запали прошлого приметы.
А как любили мы — спросите жен!
Пройдут века, и вам солгут портреты,
Где нашей жизни ход изображен.
Мы были высоки, русоволосы.
Вы в книгах прочитаете, как миф,
О людях, что ушли, не долюбив,
Не докурив последней папиросы.
Когда б не бой, не вечные исканья
Крутых путей к последней высоте,
Мы б сохранились в бронзовых ваяньях,
В столбцах газет, в набросках на холсте.
Но время шло. Меняли реки русла.
И жили мы, не тратя лишних слов,
Чтоб к вам прийти лишь в пересказах устных
Да в серой прозе наших дневников.
Мы брали пламя голыми руками.
Грудь раскрывали ветру. Из ковша
Тянули воду полными глотками
И в женщину влюблялись не спеша.
И шли вперед, и падали, и, еле
В обмотках грубых ноги волоча,
Мы видели, как женщины глядели
На нашего шального трубача.
А тот трубил, мир ни во что не ставя
(Ремень сползал с покатого плеча),
Он тоже дома женщину оставил,
Не оглянувшись даже сгоряча.
Был камень тверд, уступы каменисты,
Почти со всех сторон окружены,
Глядели вверх — и небо было чисто,
Как светлый лоб оставленной жены.
Так я пишу. Пусть неточны слова,
И слог тяжел, и выраженья грубы!
О нас прошла всесветная молва.
Нам жажда зноем выпрямила губы.
Мир, как окно, для воздуха распахнут
Он нами пройден, пройден до конца,
И хорошо, что руки наши пахнут
Угрюмой песней верного свинца.
И как бы ни давили память годы,
Нас не забудут потому вовек,
Что, всей планете делая погоду,
Мы в плоть одели слово «Человек»!